Услуги Рассказы О себе Контакты
 
Свадьба
 
Репортаж
 
Дети
 
Он и Она
 
Пейзаж
 
Портрет
 
Макро
     
Другая жизнь. Часть вторая

  Пожалуй, мало в каких городах мира морской и железнодорожный вокзалы расположены так близко друг к другу, как во Владивостоке. Это достопримечательность города. Здесь заканчиваются рельсы транссибирской магистрали, и лежит последняя из миллионов шпал. Это окраина самой большой в мире страны, о порог которой разбиваются волны самого большого океана. Если осознать все это, то получиться довольно символично. Но я никогда не задумывался об этом, когда стоял в детстве вместе с папой на перроне железнодорожной платформы в ожидании электропоезда. Я смотрел на большие теплоходы, возвышавшиеся белоснежными айсбергами у морского вокзала. Стоя в сотне метров от того самого причала, откуда мы столько раз отправлялись к бабушке в Светлую, я в который раз слегка завидовал людям на палубах судна. Я думал, они должно быть очень счастливы уже оттого, что они там, и, наверное, собираются куда-то отправиться на этом красавце. Однако меня утешало то, что и я скоро в очередной раз поплыву к бабушке на теплоходе. Скоро, наверное, в августе, как только мама пойдет в отпуск. А сейчас мы с папой ожидали электричку. Вот она уже показалась за поворотом, и мимо людей на перроне медленно поплыли вагоны, дразня своей пустотой. Я по привычке занял исходную позицию на “товсь”, чтобы успеть занять самые лучшие места по ходу поезда с видом на море. Это очень важно, занять хорошие места, потому что ехать то нам долго. До Партизанска, где живет моя вторая бабуля, и где я проводил большую часть летних каникул, ехать на электричке целых четыре часа. Если сосчитать сколько раз за свою жизнь я проехал и продолжаю ездить, правда на автомобиле, этим маршрутом Владивосток – Партизанск, то расстояние получится не меньшее, чем до Луны. Бабушка живет одна, и помогать ей, кроме нас, почти некому. Поэтому летом и зимой, в любую жару и стужу, по выходным, под мерный стук колес мы с папой коротали время в электричке.
    Отец рассказывал мне разные истории или отвечал на мои бесчисленные вопросы об устройстве этого мира. А мои вопросы сыпались как из рога изобилия. Например, мы проезжали Артемовскую электростанцию, а там стоят такие огромные толстые трубы, зачем? Папа объяснял мне, что они называются градирнями, в них особым образом охлаждается вода, и что вся эта большая электростанция вырабатывает энергию, нужную для того, чтобы в нашем доме всегда горел свет, и ходили электропоезда. Или, мы ехали мимо норкового зверосовхоза, и папа заранее предупреждал меня, - Смотри, сынок, сейчас начнутся норки. Я глядел во все глаза. Там были построены специальные длинные фермы, вроде теплиц и эти домишки тянулись рядами по обе стороны железной дороги. В каждом домике находилось множество маленьких симпатичных окошек, похожих на норы, отчего вся ферма походила на этакий сказочный теремок. Я хотел непременно знать, кто же в них живет, и, помню, постоянно донимал папу этим вопросом.
    - Пап, а когда начнутся норки?
    - Скоро, сынок.
    - Пап, а кто там живет?
    - Там живут норки, сынок.
    - Ну да, там норки, а кто в этих норках?
    - Ну, норки и есть, зверьки такие, - терпеливо объяснял мне отец.
    Я долго никак не мог взять в толк, что норы в домиках и норки – зверьки это разные вещи. Дети ведь все воспринимают буквально.
    Зверосовхоз находился совсем близко к Партизанску, и мы заранее выходили в тамбур, чтобы поскорее выскочить на платформу. В этом тоже был совершенно определенный смысл. И он заключался в том, что нужно было как можно быстрее добежать и успеть втиснуться в маленький рейсовый автобус ПАЗик. Потому что иначе можно было прождать много часов на железнодорожном вокзале в ожидании следующего рейса. Подъезжая к вокзалу, мы сквозь мелькающие деревья всматривались туда, где в наступающих сумерках стояли автобусы, и кто-нибудь из людей радостно восклицал, - ага, стоит сто первый! Этот клич служил отмашкой – на старт. И как только двери с характерным шипением открывались, мы с безумными глазами выпрыгивали на перрон, и, путаясь в пакетах и сумках, со всех ног кидались к вожделенному транспорту. Так поступала добрая половина всех приехавших пассажиров.
    Мы штурмовали автобус так, что кости трещали, будто тебя запихивали в жерло мясорубки. Мне приходилось особенно плохо, стоять зажатым со всех сторон высокими взрослыми. Я думаю, этот ПАЗик был резиновый, потому что в него набивалась добрая половина электрички. Не вошедшие пассажиры, те, которые бегали медленнее всех, с криками и воплями лезли на ступеньки и умоляли подвинуться еще на одного человечка. Казалось бы, куда еще, но, удивительное дело, почти все чудесным образом умещались. И начиналось ужасное мероприятие, которое называлось обилечиванием. Тетка – кондуктор необъятных размеров сползала со своего сиденья и с неотвратимостью танка начинала движение по автобусу, подминая под себя наиболее слабых. Ловко орудуя локтями, и не обращая внимания на протесты задавленных и придушенных, она свирепо выкрикивала в духоту автобуса – Так, кто еще не взял билеты, быстро покупаем, а то высажу без разговоров! Как и все в мире вахтеры и надзиратели, местные кондукторши обладали скандальным характером и бойцовскими качествами, так что редко кому удавалось проехать зайцем. Наконец с натужным ревом и скрежетом перегруженный автобус трогался и около получаса пассажиры, стиснутые как селедки в бочке, дружно подскакивали и подпрыгивали в салоне, в такт ухабистой дороге.
    Моя бабуля живет в пригороде Партизанска, поселке Углекаменск, который раньше именовался Северным Сучаном. Старшее поколение помнит, что до начала семидесятых годов прошлого столетия на географической карте Приморья присутствовали совершенно иные названия. Например, город Партизанск именовался Сучаном, город Дальнереченск - Иманом, п. Анисимовка - Кангаузом, г. Ливадийская - Пиданом. Список можно продолжать долго. К явным перегибам существовавшей идеологии как раз и можно отнести практику повального искоренения исторических географических названий на всей территории Советского Союза. Не миновала эта участь и Приморский край. После известного советско-китайского приграничного конфликта на Даманском острове в конце шестидесятых годов Советское руководство объявило китайским названиям в Приморье картографическую войну. В результате с географической карты Приморского края в одночасье исчезли более четырехсот пятидесяти китайских исторических географических названий, которые были заменены именами революционных деятелей, или памятных военных событий истории СССР. И если положить перед собой две карты Приморья, старую и новую, разница видна сразу. Как сухи и невыразительны наспех придуманные новые названия. Насколько они непохожи на те, прежние. Ведь каждое китайское или древнее чжурженское именование пропитано духом истории и культуры народа издревле проживавшего на этой территории. Оно конкретно что-то означает и имеет исторический смысл и глубину. И насколько красивы и певучи они, в отличие от рубленых, скучных и просто затертых слов, таких, к примеру, как Рудная Пристань. Старое название поселка – Тетюхе, ведь красивее, не правда ли? А насколько тяжело привыкнуть людям, когда привычные родные названия в массовом порядке заменяются, подчас, ничего для них не значащими, новыми. У человека словно отбирают то родное, что называется малой Родиной.
    Вот так и я не могу называть Партизанск иначе как Сучаном. И это, даже несмотря на то, что город был переименован еще до моего рождения. Мой отец никогда не называл Сучан Партизанском, не называю и я. Я почти никогда не говорю, допустим, - Я поехал в Партизанск. Я всегда езжу в Сучан. Только иногда приходится пояснять разницу незнающим людям. Но, к чести сегодняшней власти, многое на карте России поменялось и вернулось на круги своя.
    Мы с папой с облегчением покидали автобус, и он, тускло освещая фарами дорогу, устало скрывался в ночи. Так хорошо выйти на свежий воздух. Я с удовольствием вдыхал полной грудью эту смесь, состоящую из лесного аромата, запаха цветов, но при этом, с той тонкой примесью, какая обычно бывает на коровьей ферме. В воздухе чувствовался покой и какая-то особая, присущая только деревне, безмятежность.
    Когда приезжаешь в деревню из города, словно попадаешь в другой мир умиротворения и спокойствия. Ведь городская энергетика насквозь пропитана суетой и беспокойством. Везде нужно успеть, все торопятся и спешат куда-то. А в деревнях – нет. Потому городской житель остро ощущает эту разницу. И так тихо вокруг. Только иногда тявканье собак да отдаленный хор лягушек на болоте даже не нарушают тишину, а скорее, сливаются с ней.
    Малейший шорох казался усиленным десятикратно, и жутковато становилось идти по темным переулкам. Деревья над головой слегка шевелили темными ветвями-руками. Зубчатые заборы, крыши домов с торчащими трубами, абсолютно черными силуэтами втыкались в звездное небо и походили на зловещие чудища. Тоскливый вой какой-нибудь дворовой собаки, сидевшей всю жизнь на цепи, и оплакивающей свою горькую участь, отзывался в моем маленьком сердце жалостью, и вместе с тем, наполнял его невыразимым ужасом. Тем беспричинным страхом, какой возникает у горожанина, внезапно вдруг очутившегося в одиночестве темного леса. Мы шли, и я опасливо поглядывал туда, где находилось кладбище. В той стороне тьма была особенно густая и черная, а с небольшого болотца доносился громкий лягушачий хор. Я старался держаться поближе к отцу.
    Папа останавливался отдохнуть, ставил на землю сумки, и воцарялась почти абсолютная тишина. Ночь вступала в свои права, в редких домиках из-за плотных занавесок окон едва пробивался свет. Но эти пятна света и близко не могли соперничать с огромным звездным небосводом. В городе такого неба не увидишь. Выпуклые сочные звезды холодно мерцали в глубине, словно изумруды, разбросанные на черном покрывале. Млечный путь широкой туманной рекой перечерчивал небо от края до края. Я смотрел и не понимал. Я неосознанно старался понять что-то, связанное с этой равнодушной пустотой, осмыслить предназначение и масштабы чего-то неведомого мне. Папа рассказывал мне о созвездиях, устройстве нашей земли, почему происходит смена дня и ночи, времен года.
    Падающая звезда бесшумно прорезала небосвод, и папа велел поскорее загадывать желание.
    - Смотри, сынок, показывал он мне. Видишь, вон там, это ковш Большой Медведицы. Отсчитай от стенки ковша пять расстояний и увидишь полярную, звезду. Смотри, вон она, не очень яркая, в ручке малого ковша. Она неподвижна на небосклоне, в то время как другие звезды движутся, и всегда указывает на север. Раньше моряки, чтобы не заблудиться в море, определяли свой путь по звездам.
    Я быстро научился находить малый и большой ковш и Полярную звезду. Попозже выучил еще несколько созвездий. Но, что тогда, в детстве, что сейчас, много лет спустя, звезды и эта огромная космическая пустота для меня одинаково непостижимы. Я не в силах оперировать такими понятиями как вечность и бесконечность. Они просто не укладываются в ограниченные рамки человеческого сознания. Откуда взялось все? Почему есть время, материя, планеты, огромные раскаленные звезды, окруженные бескрайним вселенским холодом и пространством? Научные теории на этот счет совсем не убеждают меня, а только заставляют задавать новые вопросы. Да и не нужно постигать. Достаточно смотреть, запрокинув голову и созерцать звездное небо, думать о чем-то хорошем, удивляться и радоваться самому факту жизни и сознания, существующими на таком маленьком комочке материи, который называется Землей. И тогда можно почувствовать себя счастливым.
    Мы шли дальше, и вот уже знакомая улица, мостки, калитка и гавканье не узнавшего нас барбоса – Кешки. На наш осторожный стук в окно в доме зажигался свет, и заждавшаяся бабушка встречала нас на пороге.
    - А я все не ложусь, жду, все думаю, когда приедут? - беспокойно и радостно отвечала она на наши приветствия.
    – Ну, проходите в дом, Саша, хватит с собакой целоваться, блох нахватаешь, шутливо добавляла она. А Кешка, извиняясь за то, что облаял нас, подметал улицу хвостом, повизгивал и радовался так искренне, как умеет только собачье племя. Я в ответ тут же хватал украдкой со стола какой-нибудь лакомый кусочек и бежал скорей кормить его.
    – Бабушка, он же у тебя голодный, дай ему поесть, донимал я бабулю.
    - Да никакой он не голодный, я его кормила, отмахивалась бабушка.
  Но я не успокаивался, пока не скармливал Кешке половину своего ужина.
    После утомительной дороги я с удовольствием нырял под одеяло, но, порой, подолгу не мог заснуть. Трудно было сразу привыкнуть к тишине дома, его звукам, черноте ночи. В ушах звенело от этой тишины. Дома то я привык к городскому гулу, к тому, что мимо наших окон постоянно ездят автомобили. Поэтому тишина действовала угнетающе, и разнообразные незнакомые звуки деревянного дома настораживали меня. И как это бабушка не боится жить здесь одна, думал я. В конце концов, под мерное тиканье ходиков я засыпал.
    Вот всегда так бывает, ты живешь где-то, например, в каком-то городе, поселке или деревне, и этот город, поселок или деревня для тебя является центром вселенной. Здесь твой дом, друзья, какие-то, кажется, очень важные, дела. Здесь твой дом. А стоит приехать в какое-то другое место, и сразу все меняется. Тот, твой родной дом, то есть, место, какая-то конкретная географическая точка на карте, откуда ты приехал будто бы отодвигается, размывается в памяти, а важные дела кажутся ничтожными. И чем больше расстояние, тем сильнее это чувство. Если ты приехал, скажем, из Владивостока в Москву, ты осознаешь, какое огромное расстояние преодолел и смотришь на свой родной город как-то по диагонали сверху вниз и со стороны. И еще ты при этом понимаешь, что если у тебя с этого расстояния появляется такое странное чувство, то для людей, живущих в Москве, Владивосток, не более чем словосочетание, абстракция.
    Поэтому когда я приезжал к бабушке не на выходные с папой, а надолго, на летние каникулы, вскоре город начинал казаться мне чем-то далеким и малозначащим. Из города иногда приезжали родители и рассказывали, какой там у них жуткий туман, вечно дожди и морось. А здесь, в Сучане, почти всегда светило солнце и было очень жарко, Здесь свой особый микроклимат, потому что поселок расположен в уютной долине, окруженной со всех сторон сопками. Место так и называется “Золотая долина”. Это один из самых солнечных, плодородных и живописных районов Приморья.
    И тут у меня находилось очень много очень важных дел и занятий. Летом, тоже к своим бабушкам и дедушкам приезжали мои друзья, и, я помню, мы всегда чем-то были заняты, играли в разнообразные игры, мастерили что-то, бегали на речку, ходили в лес. Когда я был еще совсем маленьким, лет пяти-шести, одного меня, конечно, никуда не пускали. В лес за грибами я ходил с бабушкой, а на речку, со старшим двоюродным братом Димкой и его друзьями. На речку обычно собиралась большая компания старшеклассников, я среди них был, как они выражались, пузатой мелочью. Старшие ребята всячески дразнили меня и обещали утопить. Я боялся. Течение в реке нешуточное даже для взрослых, и перспектива переходить реку вброд меня нисколько не воодушевляла. Димка, конечно, крепко держал меня за руку, но там где ему глубина была едва по пояс, мне было по грудь. Стремительное течение тащило вниз, и ноги беспомощно скользили по скользким валунам на дне. Пацаны смеялись.
    - Сейчас, Сашка, мы тебя кинем на середину речки и поплывешь в море, на съедение акулам.
    Они и вправду однажды забросили меня в самую стремнину. Я до сих пор помню, как один из Димкиных друзей вероломно подкрался ко мне, и, схватив под мышки, закинул на самую середину быстрого переката. Река тотчас подхватила меня и понесла. Но испугаться я не успел, потому что быстрое течение почти тут же швырнуло меня на песчаную отмель. Однако воды я наглотался достаточно и с того случая старался держаться подальше от Димкиных дружков. Я сидел на берегу, наблюдал, как они ныряют со скалы или с моста, и думал, какие смелые ребята. Я бы ни за что не полез в такое течение. Но ничего, потом вырос и нырял точно так же как они, может даже и лучше. Да и речка стала какая-то маленькая и мелкая, или это я стал большой, не знаю.
    С речки мы возвращались поздно вечером, как раз когда пастух гнал по поселку стадо коров. Я боялся их ужасно, особенно быков. Услышав знакомое позвякивание колокольчиков, я прижимался к Димке, а ребята, наоборот нарочно дразнили меня и говорили, что я не нравлюсь вон тому быку, потому что на мне красная футболка. Я оглядывался на быка, и понимал, что он точно имеет что-то против меня. Его налитые кровью глаза глядели совсем недобро, и вдобавок он слегка потряхивал массивной головой, из которой угрожающе торчала пара рогов. Скорее всего, быку и не было никакого дела до меня, его одолевала туча слепней и, отмахиваясь от них, бык то и дело бил себя хвостом. Но я думал иначе. Вон он, какой сердитый и злой, забодает в два счета. Но и мой страх к коровам быстро исчез. Я перестал, завидев их, стремглав бросаться в калитку с криком - Бабушка, коровы идут! Я привык к их существованию и стал воспринимать коров как неотъемлемую часть сельского пейзажа. В городе же я не боюсь машин.
    Наоборот, часто мы с ребятами, захватив из дома по краюшке хлеба, специально отправлялись вечером на поляну встречать стадо. На поляне собиралось много народа, в основном пожилого возраста. Все ждали своих буренок, и обсуждаемые темы касались исключительно скотины.
    - А моя то Звездочка вчера отбилась от стада, дед до полночи по лесу искал, жаловалась одна бабуля другой.
    - Да это еще ничего, вот моя Зорька учудила в прошлом году. Проволоку проглотила, зарезать пришлось, такая хорошая корова была, умная, вздыхала та в ответ.
    Мы с друзьями тоже ждали и спорили, чья корова выйдет из леса первая. Но в отличие от бабуль мы носились по поляне как заведенные, играли в прятки, пятнашки и очень скоро становились голодны, как волки. И тогда в ход шел припасенный для коров хлеб. Сначала мы, борясь с искушением, отщипывали с краев понемногу, но часто коровам уже ничего не доставалось. Этот черный хлеб, он был таким вкусным, я в жизни с тех пор, кажется, ничего лучше и не пробовал. И вот уже слышно треньканье колокольчиков и громкое мычанье головной буренки, дескать, мы пришли, встречайте нас. Как положено, последний ковылял пастух, обычно пьяный в стельку. В скошенной набекрень соломенной шляпе, каком-то рванье и огромным хлыстом в руках выглядел он довольно забавно и колоритно. Хозяева нередко судачили меж собой:
    - Ну, сегодня он еще совсем трезвый, почти все стадо привел, а давеча заснул на кладбище, так скотина и разбрелась вся.
    - Да, и за что только деньги ему платим.
    - Так кто ж пойдет на такую получку работать, пьяницы одни и идут.
    - Налижется самогона и хоть бы что. А нам потом бегай ночью по лесу с фонарем, хоть самой иди и паси.
    Бабули сокрушенно кивали головой и потихоньку разбредались со своими коровами, телятами и бычками в разные стороны, то прикармливая хлебом, то легонько охаживая прутиком для послушания. Этих простых сельских жителей вряд ли можно было заподозрить в сентиментальности, на вид они выглядели довольно сурово. Но, я уверен, они очень любили своих кормилиц, хотя вряд ли бы признались в этом даже на дыбе.
    У коровы большие грустные глаза с длинными ресницами, и совсем не глупый взгляд, как считают многие. У нее влажный кожистый нос, и когда она берет хлеб из рук, ее бархатные губы и язык приятно щекочут ладони. Еще она шумно дышит, от нее веет теплом и парным молоком. А когда корове больно, она беззвучно плачет крупными прозрачными слезами, и темные глаза выражают лишь страх и недоумение. Она страдает молча и не сетует на судьбу. Мне бабушка однажды рассказала невеселую историю, не тогда, в детстве, я бы все равно ничего не понял, а потом, много позже. Это случилось зимой. Бабушка держала корову – Ночку. Со дня на день у нее должен был появиться малыш теленок. И так вышло, коровка шла по улице и вдруг откуда-то выскочила собака и облаяла ее. С перепуга Ночка скакнула в сторону и попала на гололед. Ноги у нее разъехались, и только с помощью взрослых мужчин удалось поднять ее и кое-как довести до сарая. Но было ясно, что-то она повредила. Бедное животное двое суток неподвижно и молча простояло в стойле, лишь слезы градом катились из ее глаз, и все тяжелее вздымались бока. Когда стало ясно, что ни Ночку, ни ее телка не спасти, пришлось ее забить. А когда узнали причину ее боли, то ужаснулись и подивились безропотности и смиренности животного. Оказалось, что у Ночки были полностью сломаны в нескольких местах обе задние конечности. Трудно вообразить, как она столько времени молча и покорно терпела невероятную боль. Мне думается, очень правильно и мудро в индийской культуре корова считается неприкосновенным священным животным. Являясь кормилицей рода человеческого, она заслужила это право.
    Между тем, быстро смеркалось, поляна пустела, смолкала предвечерняя суета, на небе зажигались звезды, и только какие-то случайные звуки, да голоса припозднившихся селян отчетливо звучали в наступившей тишине. И так далеко доносился голос зовущей меня бабушки. - Саша, домой! А какое там, домой. Мне кажется, если бы было можно, я бы и не ложился. Спать совершенно не хотелось, а еще столько всего можно успеть вечером. Например, пойти и ободрать всей компанией соседскую черемуху или вырезать из тыквы страшную маску, вставить в нее свечку и, спрятавшись в канаве, пугать прохожих. Но каждый день ровно в одиннадцать вечера, заслышав бабушкин голос, приходилось бежать домой. Бабушка ворчала, что из-за меня она не ложится, и уже устала ходить за мной. А я, оправдываясь, отвечал, что совсем не поздно и все ребята еще гуляют. Потом мыл в тазике грязные, как у трубочиста, все в ссадинах и царапинах, ноги, выпивал на ночь кружку парного молока, ложился в постель и засыпал, как убитый. Теперь меня не беспокоили ни звенящая тишина, ни посторонние шорохи. Я привык к ним. А бабушка долго не могла уснуть. Она говорила, что я своим гуляньем перебил ей сон, и теперь ей не спится. – Вот и вентилятор на шахте что-то сильно сегодня шумит, жаловалась она.
    Огромный вентилятор стоял на окраине поселка, и предназначался для нужд одной из угольной шахт, коих в районе насчитывалось около десятка. Папа не раз говорил мне, что глубоко под землей под нашим домом находится заброшенная, затопленная водой штольня, и по ней текут подземные реки. Он рассказывал, что когда он сам был маленьким, под поселком добывали уголь и для этого пробили много штолен. А в зоне, где есть подземные реки, разломы или пустоты нельзя строить дома и жить людям, потому что это вредно для здоровья. В таких местах люди часто болеют и плохо спят. Бабушка то была уже старенькая, а пожилые люди часто страдают бессонницей. Ну а на меня никакие разломы не действовали.
    Сучан тогда считался поселком шахтеров, и жизнь большей части населения была так или иначе связана с угледобычей. Это потом шахты бездумно закрыли, а шурфы засыпали породой. Наши знакомые шахтеры говорили, что там осталось еще столько угля, добывать и добывать. Но дело сделано, и люди остались не у дел. Не стало работы, многие разъехались, кто-то перебивается случайными заработками, а в основном все пьют горькую. Поразительно как быстро деградирует живущий без цели, и махнувший на все рукой, человек. И сколько таких деревень и селений по всей России, где вот так же спивается и медленно вымирает народ. Да и в городах тоже пьют, только это не так заметно. Или это национальная черта русского характера, плыть по течению, не предпринимая никаких попыток как-то утроить свою жизнь. А я до сих пор помню, как торжественно и шумно праздновали в Сучане день шахтеров. Дворец культуры украшали флагами и воздушными шарами, с трибун произносились речи о достижениях горняков, а вечером в честь шахтеров устраивали различные развлекательные мероприятия.
    Теперь уже давно не шумит вентилятор, распиленный на металлолом, и от шахтовых построек не осталось и следа. Даже фундаментов не осталось, все поросло полынью. А когда я был маленьким, на окраине поселка, рядом с кладбищем, высился огромный террикон. Террикон это огромная коническая насыпь шахтной породы с примесью угля, напоминающая египетские пирамиды, только серого цвета. Папа рассказывал, что такое уголь, как и почему он образуется. Я очень удивился, когда он, подняв с кучи, обыкновенный, на первый взгляд, кусок породы показал мне отпечаток листа древнего дерева. Это значит, очень давно здесь стоял дремучий лес, и этому окаменевшему листику, может быть сто миллионов лет – поразил меня отец. Да, это действительно был самый настоящий каменный листочек с сеткой прожилок. Потрясающе. Цифру в сто миллионов лет я постичь не мог. С того случая скучный уголь стал для меня настоящим сокровищем. Когда бабушке привозили машину угля, я, вооружившись лопатой, с интересом ворошил кучу. Мне попадались куски угля с отпечатками древних папоротников, веток и целых стволов деревьев. Несколько самых красивых блестящих угольков я увез домой. Я показывал их своим товарищам и просил определить, что перед ними. Не угадывал почти никто.
    Мы с мальчишками забирались по сыпучему склону на самую вершину террикона, смотрели с высоты на поселок, а потом бегом, почти кубарем, вопя, что есть мочи, скатывались вниз. Перемазанные с ног до головы угольной пылью, мы имели вид заправских шахтеров, только что поднявшихся из забоя. Однажды мы уже под вечер забрались на макушку, и кто-то из ребят, махнув в сторону кладбища, возбужденно произнес:
    - Пацаны, смотрите! Видите, там из могилы вылезла человеческая рука и извивается как змея!
    В наступающих сумерках уже толком ничего не было видно, но разглядеть, что там, мы не успели, ибо волосы зашевелились у нас на головах, и в следующую секунду мы, объятые священным ужасом, летели к поселку, не касаясь ногами земли. Опомнились мы только на своей улице, и, задыхаясь от бега, и перебивая друг друга, стали обсуждать несуществующие подробности. Причем наши описания были настолько подробны и красочны, что я и сам уверовал в то, что своими глазами видел руку мертвеца. Этот детский ужас и паника оказались настолько сильны, что с тех пор, мне кажется, я ни разу не переживал подобных эмоций.
    Однако человек - странное создание. Он обязательно хочет почувствовать и ощутить весь спектр данных ему чувств и эмоций, отвагу и страх, радость и слезы. Это благодаря гордости и самолюбию человека открыты новые земли, покорен космос и пучины самых глубоких морей и океанов. С самого рождения в маленьком человечке уже заложены все эти чувства. А как мы, маленькие дети, могли что-то сильно почувствовать? Радовались и смеялись мы постоянно. А вот испугаться было труднее, но просто необходимо. Для этого мы совершали разные геройские, по нашему мнению поступки, прыгали с высокого моста, забирались на самые макушки высоких деревьев. Верхом мужества был поход на кладбище. Но почему-то сильнее, чем тогда, на вершине террикона, испугаться не удавалось. Возможно, мы стали чуть-чуть старше или в большой компании бояться не так то легко. Но совсем не было страшно. На кладбище всегда было тихо и даже не слышно пения птиц. Лишь кроны деревьев слегка шумели над головой от легкого ветерка. Покосившиеся оградки, ржавые венки, заброшенные могилки с выцветшими и выгоревшими фотографиями действовали удручающе, и даже мы, неугомонные дети старались разговаривать совсем тихо. Я рассматривал фотографии на памятниках. Все эти железные и гранитные памятники были поставлены, в основном, пожилым людям, умершим от старости. Но иногда я замечал фотографию какого-нибудь совсем не старого человека или даже ребенка. Как же так, думал я, как это может быть, чтобы такой молодой человек мог умереть! Вот же он, я вижу, как он улыбается с фотографии, вижу его живые глаза, губы. Он бегал, смеялся, так же, как и я, о чем-то думал, мечтал. А теперь он лежит там, под землей, на веки вечные и никогда – никогда не увидит белого света. Я понимал, осознавал в этот момент, что и я не вечен тоже, хотя жизнь то казалась бесконечной. Смутная тень чего-то неведомого и страшного касалась меня, отчего холодело все внутри, и я спешил уйти. Совсем не страх и острые ощущения, за которыми мы пожаловали сюда, овладевали нами, но что-то более глубокое и непостижимое, чего не выразить словами. Сумрачное и сырое кладбище заставляло размышлять о таких вещах, о которых детям, собственно, думать еще рано. Мы возвращались в живой мир с облегчением.
    В этом мире солнце греет теплее и краски ярче и сочней. Здесь неумолчно поют птицы. Ласковый ветерок шевелит высокую луговую траву. Погружаешься в это море травы, и так хорошо. Изящные бабочки порхают над лугом. Ленивый мохнатый шмель, весь в желтой пыльце, неторопливо перелетает с цветка на цветок. Трудятся неутомимые муравьи, доставляя все новые былинки-бревна к своему жилищу-крепости. А ты лежишь, раскинув руки, и смотришь в это бездонное синее небо. Маленькие облачка плывут по небосводу и каждое из них на что-то похоже. Вот бежит заяц, а вон огромный крокодил раскрыл пасть, и, того и гляди, проглотит зайчишку. Но очертания облака меняются, и косой медленно растворяется в синеве, оставив крокодила с носом. Но вдруг из-за горизонта выплывает совсем уж большой динозавр. Огромная черная туча застилает пол неба и внезапно становится тихо. Лишь глухие раскаты грома прокатываются по небу. Природа замолкает, и первые увесистые капли с силой разбиваются о стебли травы. Мы не спешили укрыться от этого летнего ливня и резвились под хлесткими теплыми струями. Дождь заканчивался так же внезапно, как начинался, и в умытом небе появлялась большая разноцветная радуга.
    Но однажды случилось, что вслед за дождем хлынул град, да такой крупный, какого я в своей жизни ни до, ни после не видывал. Градины, размером с советский пятак бомбардировали землю. Мы с ребятами играли на улице, и едва успели укрыться под навесом. По шиферным крышам домов стучало так, что из-за грохота мы не слышали друг друга. А когда стихия закончилась, на земле остался лежать толстый слой ледяного гороха. Мы с пацанами были в полном восторге, такое зрелище, наверное, можно увидеть только где-нибудь в Средней Азии. Но взрослые совсем не разделяли нашей радости. Нагрузив полные тележки, они вывозили град с дворов на улицу. Бабули охали и ахали. Стоял июнь, и на грядках все только начинало цвести. Теперь же от помидорной рассады остались только голые прутики, а листья огурцов походили на изрешеченные мишени. Град посек нежную кору плодовых деревьев, и как не пытался потом мой папа защитить их от палящих солнечных лучей, многие погибли. Почва, убитая градом, схватилась твердой коркой, и нам с бабушкой пришлось заново окучивать картошку и полоть грядки.
    Я помню, огорчился ужасно, когда бабушка провозгласила, что с завтрашнего дня мы будем ходить на огород полоть заново кукурузу по третьему разу, потому что ее убило градом. Ничего более нудного и скучного, чем эти огородные дела, для меня в Сучане не существовало. В то время, когда мои друзья купались и загорали на речке, я загорал на огороде. Надев на голову панамы, и вооружившись тяпками, мы с бабушкой пололи бесконечные рядки кукурузы и сои. Примерно до десяти – двенадцати лет тяпку мне не доверяли, опасаясь, что я выполю что надо и не надо. Я ползал на корточках и руками выдирал бессмертник и колючий осот. Пока я пропалывал два рядка, бабушка успевала все четыре. Она посмеивалась надо мной – Сашка, уууу, опять на козе едешь, давай, шевелись. Утром было сыро, заедали комары, и большую часть времени я отбивался от их полчищ. Днем же солнце так пекло, что долго мы не выдерживали. Хорошо было только одному Кешке. Он мирно дремал в тени, и только изредка фыркал, когда особо настырный комар садился ему на нос. Я завидовал ему. Ну, давай еще два рядка прополем и пойдем домой – сдавалась, в конце концов, бабуля. Кешка, учуяв, что мы собираемся уходить, подскакивал и вопрошающе смотрел на меня, дескать, хватит уже копаться здесь, сколько можно.
    - Все, Кешка, домой! – улыбался я, и он, радостно задрав хвост трубой, бросался вперед по тропинке.
    После знойной улицы так приятно растянуться на диване в прохладе дома. Как бы высоко не поднимался столбик уличного термометра, здесь всегда было свежо и прохладно. Эти стены как будто отрезают тебя от жары, уличных звуков, лишь одинокая назойливая муха жужжит и бьется о стекло, в надежде выбраться на волю.
    Сколько я себя помню, годы не изменили этот дом. Все так же поскрипывают крашеные половицы, и от шагов слегка подрагивают стеклянные створки серванта. На своем месте стоит старый комод, а со стен на меня смотрят картины из моего детства. Вот репродукция картины Левитана “Осень”, а вот “Лыжник ” - мальчик в развевающемся шарфе катится с горки, наперегонки с маленькой собачонкой. В доме по-особому пахнет. Это запах накрахмаленных до хруста салфеток, свежевыбеленных стен, остывающего на печке, клубничного варенья, чего-то еще.
    На серванте пылились две большие закрученные морские ракушки, и в них шумело море. На полках стояло несколько книг, альбом со старыми фотокарточками, и еще специальный фото домик со слайдовым снимком внутри. Теперь таких домиков не делают. Я заглядывал в этот домик через глазок и видел маму и папу. Они смотрели на меня с Красной площади и улыбались, молодые-молодые. А еще в серванте лежала синяя пластмассовая коробочка со всякой всячиной. Эта коробочка в моих глазах была настоящим сокровищем. Я любил, высыпав на пол, рассматривать ее содержимое. В основном, это были пуговицы, какие-то поломанные брошки, старые значки. Мне нравились большие желтые металлические пуговицы с якорями. Бабушка говорила, что это пуговицы от дедушкиной военной формы. Я плохо помню своего деда. Он умер, когда я был совсем маленьким и мне даже толком не известно, что за человек был мой дед. Кажется, родом он, с Украины. В комнате на стене висел ковер, кем-то подаренный деду.
    Когда мне было года четыре или пять, я помню, боялся этого ковра. На нем был изображен восточный город. Вдалеке курился вулкан, а на переднем плане, на городской площади труппа бродячих танцовщиков исполняла танец. Это были восточные черноглазые люди в ярких одеждах. Они напоминали мне цыган, и вот именно они внушали страх. Ковер висел над моей кроватью, и, прежде чем лечь вечером в постель, я всегда опасливо поглядывал на него. Бабушка однажды невольно напугала меня этим ковром, да так, что и сама была не рада. Я спросил у нее - Бабушка, а кто нарисован на этом ковре?
    - Это турки, Саша.
    - Бабушка, а кто такие турки?
  - Турки это такие люди, которые крадут детей, как цыгане. Вот подожди, сейчас выскочит турок из ковра и заберет тебя к себе!
    С криком бросился я прочь от ковра к бабушке. И сколько она потом меня не уговаривала, не извинялась, и говорила, что пошутила, что, никто из ковра выскочить не может, все было бесполезно. Я наотрез отказывался ложиться в свою кровать, и даже когда бабушка сняла ковер со стены, это меня не успокоило. Я еще долго потом спал только вместе с бабушкой, и страшные турки с цыганами снились мне.
    Но начинался другой день, и утром мои страхи растворялись в лучах яркого солнышка. Солнечный свет заливал комнату, напоминая, что хватит спать, соня, пора вставать. Сидя на заборе и хлопая крыльями, громко кукарекал петух, возвещая о начале нового дня. Бабушка, конечно, давно уже проснулась и успела сделать множество дел. Я слышал, как она суетится на летней кухне, передвигает кастрюли, гремит сковородками. Значит, она готовит завтрак и скоро придет меня будить. Так и есть.
    - Саша, просыпайся, одиннадцатый час уже, хватит спать!
    - Сейчас, бабушка, уже встаю.
    - Поднимайся, завтрак стынет. Вон и друзья твои уже на лавочке заждались, а ты все спишь.
    Я быстренько вскакивал, умывался, а с кухни уже доносился аромат нежнейших гренок. Только моя бабушка могла приготовить их так вкусно. Эти гренки и тот самый черный хлеб на поляне и по сей день остаются для меня вершиной кулинарного искусства. Я запивал их кружкой холодного молока и вскакивал из-за стола с намерением быстрее улизнуть из дома. Но не всегда получалось. Если не предстояло глобальных огородных дел, то все равно, нужно было сбегать в магазин за хлебом, принести воды из колонки, или помочь перебрать ягоду для варенья, словом, помогать бабушке по хозяйству. Я особенно не любил перебирать клубнику. Бабушка ставила на стол эмалированный тазик, полный ягоды, и мы сидели с ней вдвоем и отрывали вот эти зеленые хвостики. Нудная работа. Я, чтобы хоть как-то развлечься, выбирал самую крупную клубнику и потихоньку откладывал ее в сторонку. Но бабушка очень скоро раскрывала мою хитрость, смеясь, высыпала мои трофеи в кружку и вручала мне со словами – Вот тебе за работу. С чувством выполненного долга я бежал гулять. Да я и не помню, чтобы как-то отлынивал и стремился избежать этих маленьких обязанностей. Как в пословице, сделал дело, гуляй смело.
    - Но не забудь, сегодня вечером пойдем за колбасой, только и успевала крикнуть мне вслед бабуля.
    Сейчас то, конечно, глядя на полки супермаркетов, смешно вспоминать об этой колбасной эпопее, но тогда было совсем не до смеха. Поход за колбасой был очень серьезным мероприятием, к которому готовились заранее. Многочисленные, в большинстве своем, бабули, вставали ни свет, ни заря, и отправлялись к магазину занимать очередь за колбасой, которую должны были привезти никак не ранее трех часов дня. И когда наступал заветный час икс, народу в магазине было, не протолкнуться. Легионы бабок заполняли собой все пространство небольшого гастронома, галдеж и ругань стояли такие, не передать. Все хотели колбасы и ругались из-за очереди. Напрасно продавщица надрывала голос, крича, чтобы не занимали больше, все равно не хватит. Атмосфера была накалена до предела и когда наступала чья-то очередь, то покупатель, чтобы перекричать толпу, и, дрожа от счастья, что ему хватило, просто не мог говорить спокойно.
    - Зиночка, мне, пожалуйста, кило по два сорок, по три, ветчинной, и два суповых набора. Нам на двоих с внучком! - нервно выкрикивала какая-нибудь бабуля, кивая вниз на измученного этим адом, внука или внучку. Кило в руки, больше не давали. Вот поэтому, затертый среди потных, тучных тел, стоял и я, покорно дожидаясь нашей очереди. Бабки периодически дергали меня, - а ну, внучек, возьмем со мной на троих, кричали они мне сверху. Я был очень рад, когда мы, отоваренные молочной колбасой и парой килограммов костей, выходили из магазина на свежий воздух.
    И в моем детстве продолжался длинный, летний день, наполненный множеством событий. Чем мы только не занимались. Мы открывали на поляне плавильную мастерскую по производству свинца из старых аккумуляторов, и целый день до вечера выплавляли свинец в консервных банках. Играли в пробки, и в поисках их обшаривали все местные помойки. Мастерили пугачи из велосипедных спиц и делали рогатки для стрельбы по бутылкам. Притягательным местом для наших забав был ручей. Мы устраивали в нем плотины и проводили эстафеты для наших самодельных яхт, ловили под камнями руками вертких гольянов и добывали белую глину. Из этой глины мы потом мастерили специальные устройства, называемые косоглазками. В глиняную форму наискось вставлялся осколок зеркала, смотришь в отверстие, будто бы вперед, а на самом деле видишь вбок. Вечером играли в казаков-разбойников, лапту, прятки. И целый день гоняли по поселку на велосипедах. Я вспоминаю, как впервые покатился на двухколесном велосипеде, помню, каким большим и тяжелым казался велосипед Урал, когда я впервые неуклюже поехал на нем “под рамкой”, ибо не доставал ногами до педалей. Помню, как вечно ремонтировал и смазывал его машинным маслом, добиваясь бесшумной езды. И как на этом велосипеде, спасая от неминуемой смертной казни, отвозил в рюкзаке в лес нашего кота, который повадился таскать цыплят. Помню, как я переехал соседскую утку, и как однажды вместе с велосипедом упал навзничь на камни с высокого моста и потом долго лежал дома с перевязанной головой. Помню, как мы бегали на поляну в лесок, где у старших ребят был свой штаб, как мы громко дразнили их издалека, за то, что те целовались с девочками и ходили с ними под ручку. В их штабе хрипело чудо техники – магнитофон, оттуда доносились песни запрещенной антисоветской группы “Чингисхан” и про “птицу счастья завтрашнего дня”. Там происходило что-то взрослое, неведомое, но смутно манящее и мы рисковали, подбираясь совсем близко. А когда мы уж совсем доставали старших, и за нами высылали погоню, мы улепетывали со всех ног, и мой верный пес Кешка бежал со мной рядом и звонко лаял.
    Кешка сопровождал меня всюду. Шел ли я в магазин, или мчался куда-то на велосипеде, он всегда неотлучно семенил передо мной или, высунув язык, бежал, стараясь не отставать от велика. Когда мы ходили купаться и переходили речку через длинный, высокий и гулкий железнодорожный мост, он, заглядывая вниз, скуля и путаясь у меня в ногах, те не менее, трусил рядом. Он же был маленьким, и первый пролет перил был куда выше его головы. И я не оставался в долгу. Он сполна получал от меня внимание заботу и ласку. Его будка всегда была застлана ароматным сеном, и он регулярно получал от меня дефицитную колбасу. Когда лето заканчивалось, и я возвращался в город, он сопровождал нас с папой до автобусной остановки. Подходил автобус, мы садились в него и уезжали, и Кешка оставался совсем один. Я видел через окно как он, бедный, мечется по остановке и ищет меня, не понимая, как я мог его бросить. Однажды он кинулся за автобусом, и долго бежал, устремив на меня глаза. А я стоял у заднего окошка, смотрел на него, и беззвучно рыдал.
    Кешка был моим верным другом и товарищем много лет. Когда я приезжал к бабушке, он радовался мне больше, чем кому-либо. Я только вырос, окончил школу, институт, а его собачий век уже заканчивался. Как-то он сильно простыл и начал чахнуть на глазах. Его блестящая бело-рыжая шерстка потускнела, и пушистый хвостик совсем поник. Я помню, как Кешка в последний раз, превозмогая сильную одышку, мужественно проводил нас до огорода, потом долго тяжело дышал, и столько тоски было в его собачьих глазах. Он уткнулся горячим носом в мои ладони, и слегка повиливая хвостом, будто извинялся за свой немощный вид. А я приговаривал что-то ласковое, и все гладил и гладил его по голове. Вскоре Кешки не стало. В свой последний день он тихо сидел в саду и смотрел в небо, будто прощаясь с этим миром. А потом ткнулся мордочкой в сочную весеннюю траву и тихо умер. Больше такого верного и преданного друга у меня не было. Всем остальным собакам, которые жили у бабули после Кешки, было до него очень далеко.
    Когда мне было лет одиннадцать, мы с моим другом Пашкой смастерили два кораблика из обрезка доски, ему и мне. Пашка помог мне выдолбить долотом середину, чтоб было похоже на лодку. Я дал кораблю имя – Риф, и водрузил на мачте флаг нашей страны. Приладил рубку, по бортам прицепил пару спасательных кругов, натянул веревочные леера, наклеил бумажные иллюминаторы и отправил свой катер в первое плавание по ручью. Я наблюдал, как он смело преодолевает пороги и перекаты. Иногда течение швыряло и переворачивало его, но на следующей стремнине кораблик снова вставал на ровный киль и, как ни в чем не бывало, продолжал свой путь. Я представлял матросов на его борту, как они бегают по палубе и борются за живучесть судна. И отважного капитана в рубке.
    Этим капитаном был я. И я отправился в долгое плавание, именуемое жизнью. Мое верное судно несет меня по морям и океанам, и за кормой остаются все новые мили прожитых лет. Все случается на жизненном пути. Конечно, чаще светит яркое солнце, и синева двух стихий сливается в ровную и спокойную линию горизонта. Но бывает, налетает ураган, судно треплет штормами, порой оно попадает в мертвый штиль, но я крепко держу штурвал и всегда выхожу победителем. Я встречаю рассветы и закаты дней, и не устаю наслаждаться их удивительной красоте и гармонии.
    А в детстве меня часто охватывало такое странное чувство, что все уже было. Какие-то неуловимые образы вихрем проносились во всем мне, и я смутно ощущал, что все это уже когда-то случалось со мной. Было это море, сопки, похожая обстановка, те же люди и та же самая ситуация. Где и когда это было? Я не могу вспомнить. Быть может, наш мир повторялся много раз, и мы проживаем столько одинаковых жизней, сколько витков в этой спирали. Оттого, наверное, чистые детские души отчетливее и яснее помнят ту, другую жизнь.

17.06.07