Услуги Рассказы О себе Контакты
 
Свадьба
 
Репортаж
 
Дети
 
Он и Она
 
Пейзаж
 
Портрет
 
Макро
     

 

Ступени школьных лет

Повесть

 

Посвящается моим одноклассникам и учителям

 

Вот и закончилось все - думал я, провожая взглядом своих одноклассников, медленно растворяющихся в туманном молочном утре наступающего дня. Стоял июнь – пора выпускных экзаменов и школьных балов. И в моей жизни только что пронесся, отгремел выпускной школьный бал, наполненный праздничной суетой, звоном бокалов и шуршанием вечерних платьев моих одноклассниц. Утром нас от школы повезли на автобусе встречать рассвет у моря. В воздухе висела морось и было очень туманно. Я смотрел, как парочка моих одноклассников, взявшись за руки, плывет по песчаному пляжу, и как быстро и заботливо укрывает их тайну туман. Остальные побродили немного по песку, слегка заторможенные от бессонной ночи и неумело выпитого шампанского, а потом автобус привез нас обратно к школе. И все разошлись. Никто не прощался друг с другом. Мы не знали, как это, прощаться. Просто разошлись, каждый в свою сторону, и все. Я проводил до дома девочку, с которой нам было по пути. Пришел домой. В новеньком выпускном костюме. Мокрый и взъерошенный от мелкого дождя. Родители открыли мне дверь и стали шумно поздравлять, дарить подарки. Сначала я удивился, а потому вдруг вспомнил, что прямо с утра наступил мой день рождения, о котором я совсем забыл. Мои семнадцать лет совсем скрылись в тени выпускного. 

  Сев за свой письменный стол, я окинул привычным взглядом свою комнату. Со стены на меня смотрела таблица умножения, старательно написанная папой, еще в то время, когда я учился в начальных классах, повыше, на полке стояла стопка учебников. На стене пестрела большая политическая карта мира, где я столько раз отыскивал неведомые моря и острова из прочитанных книг. Я включил музыку и провел за своим столом несколько часов, не думая ни о чем. Ни о том, что закончились эти десять лет, и мне, наверное, нужно как-то осмыслить и понять. Ничего я не думал. Положил голову на подбородок и слушал музыку.   Таблица умножения, учебники, зачем, кому, для чего? Мой письменный стол. Сколько лет мучений и радостей за этим столом. Я знал каждую его царапину. Вот эту глубокую борозду я в отчаянии пропилил линейкой в четвертом классе, когда рыдал над примерами и задачками, а вот в этом месте прожег выжигателем, когда выжигал маме подарок на фанерке к восьмому марта. Стол был местом моих школьных страданий и радостей, моим врагом и моим другом. Два умножить на два, три умножить на четыре. Смотрю и не вижу, строчки расплываются, наползают друг на друга. В магнитофоне вертится кассета, прекрасная и грустная музыка. Что же теперь? Мне точно не нужно больше в школу? Ведь это была почти вся моя жизнь, а что еще было в этой жизни? 

И я снова малыш, и снова играю во дворе с такими же карапузами, и какая-то бабуля бранится на соседа, выставившего в окно магнитофонные колонки. Я помню первое осознание себя в этом мире. У меня был игрушечный, заводной паровозик, с корпусом из прозрачной пластмассы, сквозь который были видны разноцветные механизмы. Этот паровозик здорово катался по полу. Я пускал его, паровозик ехал, останавливался о дверь, а я хватал его и бежал к маме завести его снова. После мамы с папой паровозик был для меня самым важным.

Потом случились ясли, детский сад. Никто не спрашивал, хочу я туда или нет.  Но темным утром покорно я плелся за руку с мамой, папой или бабушкой. Случалось, я отчаянно орал и цеплялся за бабушкину юбку с криками - Бабушка, не хочу в садик, уу!

Горшки, моя кабинка со спутанными колготками, манная каша, которая не лезла в горло, и которую добрые воспитатели грозили за шиворот вылить.  Лепка, рисование, ненавистный сонный час. Вечер, расплющенные о стекло, детские носы, в ожидании прихода мамы. Радостные детские возгласы:

- Ирина Семеновна, можно домой?

- За тобой пришли?

- Да, мама пришла!

- Ну, беги переодеваться.

Затем выпускной в саду. Я пою и шагаю по кругу музыкального зала с новеньким ранцем за плечами. 

Мое первое сентября и первая учительница. 

Странно устроен человек. Никогда школа не ощущалась мною, как в строках из песни о школьной веселой стране. Но зачем же столько строк здесь, над которыми пришлось долго думать, которым отдано немало времени? Неужели потому что, снова выражаясь песенными строками, страна эта в сердце всегда? 

Знакомьтесь, это я, Саша Нагорный, ученик средней школы, в синей школьной форме и с портфелем.  Утро. Подъем. За окном кромешная тьма, в проводах воет зимний холодный ветер, и впереди пять или шесть уроков, первые два из которых, контрольная работа по математике, о которой математичка объявила еще две недели назад и поэтому настроение твое, мягко говоря, не очень. Бежать! Куда угодно, но подальше отсюда! Притвориться больным, стать невидимкой!  Но нет. Привычным движением заправил постель, умылся, позавтракал, собрался и побрел в школу.  Отворачиваясь от пронизывающего ветра. Втягивая руки поглубже в рукава, а голову в плечи. Ветер трепал подол, залезал в рукава и за шиворот. Когда становилось совсем невмоготу, тогда я пятился задом против ветра. Я был один в этом полюсе холода и тяжелый портфель, мотавшийся по ногам, отнимал последние силы. Ветер был холодным, утро темным, пальтишко хлипким, а ежедневные походы в школу неотвратимы и невеселы. И если бы самым большим испытанием был этот ветер, то пусть бы он дул в лицо все десять лет подряд. Но, пришел, как и всегда. Без опозданий и прогулов.

Еще нескоро, целых пять минут до начала урока. За окном еще сероватое утро, а в классе от ядовито-белого цвета дневных ламп, которые стрекочут под потолком, отчетливо видна на доске каждая цифра треклятой контрольной. Математичка нарочно с таким веселым видом распахнула эту доску на весь класс. Она сделала это против меня. Чтобы я погиб. Если не удастся списать. А списать не у кого. Впереди сидит ботаник. У него просить бесполезно. Швырнуть записку в конец класса, чтобы товарищ прислал решение? Рискованный номер. Математичка заметит и дело станет только хуже. Проклятая математика, как я ненавижу эту школу! Вот идет прохожий по улице. Счастливчик. Гуляет на свободе. Небось радуется своей прогулке. Ему то не нужно сидеть здесь. А может он идет в поликлинику вырывать зуб? Ох-ох, право, не так страшно рвать зуб, как решать контрольную. Много бы я дал, чтобы поменяться местами с этим прохожим. Я помню, был на летних каникулах в деревне у бабушки. Боже, какое это было счастье. Да что там каникулы. Вчера, в воскресенье мы ездили с родителями в город. Было так хорошо. А теперь я страдаю здесь, какая несправедливость. Один урок прошел, остался еще один, все что-то пишут, а моя тетрадь пуста. Господи, помоги мне! 

- Лови третий пример и задачу!

- О, спасибо друг!

Осталось пятнадцать минут. Математичка, будто отвернулась, не смотрит. Поворот корпуса назад. Шепотом.

 – Дай списать!  

 - Давай, списывай, пока я страницу не перевернула.  Как мне благодарить тебя, моя спасительница?!

Контрольная закончена. Ох, хотя бы троечка, большего мне не надо. 

Как я боялся этих контрольных работ, “контрош”. От страха и уверенности за неминуемый провал и очередную двойку, мне даже не удавалось сосредоточиться и начать думать. Я не мог думать, даже если что-то знал и мог решить в обычной обстановке. Поэтому результату на дохленькую тройку, радовался, словно получил пять. Ужас “быть оставленным на осень” по математике из-за двоек был настолько силен, что еще несколько лет после окончания школы мне периодически снились сны с образами, расчерченной на варианты, классной доски. Эти видения были наполнены такой беспомощностью, тоской и страхом за неминуемую двойку, что я просыпался в холодном поту, с огромным облегчением понимания того, что это всего лишь сон. 

А там и тогда, внутри той жизни маленького человечка, пионера-школьника с повязанным красным галстуком, обгрызенном от волнения на уроках, мне не было легко. Когда папа или мама приходили с очередного родительского собрания, и с высоты своего возраста и жизненного опыта втолковывали мне о том, что я должен только хорошо учиться и больше от меня ничего не требуется. Или - У тебя ведь нет никаких проблем, учись и все! И еще читали много моралей, но я не слышал своих родителей, слушал, конечно, но не слышал. Возраст не тот. Но, стоя с опущенной головой, с одним все-таки был категорически не согласен. В том, что у меня нет проблем. Это у них нет проблем, что они знают о моих проблемах, душевных терзаниях и страхах, об отношениях с учителями и одноклассниками?! Это у них нет проблем, это они каждый день ездят на работу на автобусе и на пароме, и это уже целое веселое приключение. Им не нужно изнывать пол дня на уроках, тогда как все твое молодое тело жаждет движения и свободы. И теперь я не согласен с теми родителями, которые не прислушиваются к своему ребенку и не считают проблемой его проблемы. Ибо тяжесть жизни дается каждому по возрасту и детские проблемы ничуть ни легче взрослых забот.

Но если бы детство и юность состояли только из учебы, тревог и опасений, вряд ли бы, став взрослыми, мы вспоминали об этом времени с такой теплотой и улыбкой.

Помню, как я радовался, когда в первом классе нас принимали в октябрята. Это мероприятие было организовано по всем правилам и традициям школы. В актовом зале провели торжественную линейку, с барабанной дробью и знаменем прошагали старшеклассники, и после напутственной речи директора всем первоклашкам прикололи красные звездочки с изображением Ленина. Этими звездочками мы хвалились друг перед другом. Они были у всех одинаковые, железные. Но вскоре я узнал, где продаются совершенно удивительные красивые звездочки, выпросил у мамы пятнадцать копеек и на другой день на моей школьной курточке горела новая алая звездочка. Она была пластмассовая, ее прозрачные острые лучики отливали ярко-алым светом, а посередине была вставлена самая настоящая фотография маленького Ильича. Одноклассники наперебой начали спрашивать меня, где я достал такое богатство, и вскоре половина класса щеголяла такими звездочками. 

Первое время после уроков за нами приходили родители, они толпились за дверью, в ожидании звонка, вытягивали шеи, и заглядывали через головы в класс. Урок заканчивался, и с разрешения учительницы, толкаясь и дурачась в дверях, шумной ватагой мы вываливались в коридор. Родители выхватывали из этой кучи своих чад, и то и дело слышались их негодующие возгласы. - О боже, где ты так вывозился, посмотри на свои штаны! – кричала одна мамаша. - Что у тебя с лицом, почему все губы все в чернилах, ты их что, пил? – вторила ей другая. Постепенно галдеж стихал, и школа пустела. 

Шло время, после уроков мы стали возвращаться домой сами, без помощи родителей. Нам стали ставить оценки, больше требовать и вскоре после моего возвращения после школы, самым первым стандартным вопросом родителей стало – Что получил? А я разные отметки получал. Когда получал пятерку, несся домой со всех ног с этой новостью, а неся в ранце двойку, плелся домой и настроение мое портилось.   

Однажды, во втором классе, я получил за что-то жирную единицу в дневник. Зная, что дома не похвалят, я всю дорогу домой думал, как бы мне с наибольшей выгодой для себя подать эту новость родителям. Стандартными в таких случаях были объяснения, что, дескать, не я один получил, а всему классу поставили колы. Или -  Она нам этого не задавала, а сама спрашивает. По опыту я уже знал, что такой лепет папу и маму не вдохновит и готовился к серьезному разговору. Но именно в тот день небесные силы сжалились над своим непутевым отроком. Подойдя к подъезду, я увидел какие-то шкафы и взмыленных родителей, которые с азартом затаскивали их на этаж. Один шкаф с зеркалом внутри уже успел упасть от порыва ветра, и мысли родителей были заняты явно не мной. Поэтому, улучив минутку, когда папа с мамой увлеченно двигали шкафы в комнате, я сообщил им свое известие. К моему удивлению, оно было воспринято как-то вскользь и без обычных нотаций. Занятые установкой новой мебельной стенки, родители были очень настроены очень либерально и миролюбиво. Помню, что я даже очень удивился и обрадовался.

Обыкновенно же, все было по-другому. Мои сообщения о плохих оценках родители парировали суровыми нотациями и моралями. Еще хуже было родительское собрание. Когда наша классная руководитель сообщала о скором родительском собрании, у меня тотчас портилось настроение. Она еще так едко добавляла, - смотрите, передайте обязательно, такого-то числа в семь часов вечера, или, лучше сдайте свои дневники, я запишу письменно. Я всегда сообщал родителям про собрания, нельзя было утаить, сокрытие все-равно хуже любых последствий. Нельзя сказать, что я был отъявленным двоечником или хулиганом, но и ботаником не был тоже. Но выслушивать от папы после собрания перечисление всех своих грехов сразу было несладко. У нас папа, главным образом, ходил на эти собрания. Мама сходила несколько раз, и, после того, как на одном из собраний наша училка просклоняла мою фамилию во всех падежах, мама отказалась ходить. Не могу выслушивать, сгорю от стыда, лучше ты ходи – говорит папе. И папа исправно ходил. Брал с собой блокнот, записывал конспект, а дома читал. В то время у нас жила моя старшая двоюродная сестра – Лена, которая приехала в город учиться. Дурачась, она говорила в такие минуты, выглядывая в окошко на улицу – Все, Сашка, тебе конец, лезь под кровать, дядя Вова идет с собрания, очень сердитый. Я лез под кровать и с замиранием сердца ждал звонка в дверь. Тренькал звонок и из-под кровати я слышал папин возмущенный голос про мою персону - Где, где он!? Мое маленькое сердце билось быстрее, а Ленка смеялась – Вылазь – говорит - дядя Вова пришел. Папа под впечатлением собрания бушевал, хватался за ремень, а мама хватала его за руки и умоляла – Вова, не надо! Но действительно ремнем меня наказывали редко. Поэтому буря скоро утихала, но начинался разбор полетов, в котором папа подробно останавливался на моих достижениях. 

 - Смотрю журнал, говорит – По математике одни дохлые тройки, двойки и колы, все приятели твои! -  Со мной сидела мама – называет фамилию нашего ботаника – так она вся цвела от счастья, ее сына только хвалили, какой он молодец, а я рядом чуть от стыда под землю не провалился! И шел дальше по тексту своей записки. Потом они вместе с мамой, как обычно, долго читали морали, что я учусь для себя, а не для них, и, судя по всему, когда я вырасту, то с таким отношением к учебе стану дворником и все в том же духе. Обычно все заканчивалось моими заверениями, что с понедельника все измениться, что я буду хорошо учиться, возьмусь за ум, и родителям не придется больше краснеть за меня. Но в действительности мне хотелось в этот момент, чтобы они поскорее закончили нравоучения, ибо все слова отлетали от меня, как об стенку горох. Понимание и ответственность пришли гораздо позже, ближе к старшему школьному возрасту. Но класса до шестого или седьмого все мои обещания и благие намерения благополучно растворялись в наступающем новом дне, который обещал новые развлечения, приключения и маленькие открытия. 

Мы играли в разнообразные игры.  У моего друга, Сереги, дома можно было заняться чем угодно. Например, послушать на проигрывателе виниловые пластинки со сказками, или расстрелять из игрушечной железной пушки огрызками карандашей, расставленных по полу оловянных солдатиков и блестящих шоколадно-коричневых пластмассовых ковбоев, иметь которых мечтал каждый мальчишка. Устав от шумных игр мы могли посидеть на диване и почитать интересные книжки. Серега любил книги о войне, а я о путешествиях и приключениях. 

Книги. Когда кто-то даже не без некоторой гордости заявляет мне, что не читал и не читает книг, мне становится искренне жаль такого человека. Жаль не в смысле того, что вот он такой невежда, а просто потому, что человек добровольно обрекает себя на духовную бедность, на лишение такого удовольствия как чтение и живет, не сознавая, как прекрасно любить книги. Любовь к книгам расширяет рамки сознания буквально до края вселенной. Помню, я ходил в читальный зал библиотеки или папа приносил мне новую интересную книжку, и я читал и читал запоем, до поздней ночи. Пока учился в начальных классах, путешествовал с Элли и Тотошкой по волшебной стране, взрослел вместе с персонажами Николая Носова, Юрия Сотника, Бориса Житкова и многих других замечательных детских писателей. Обошел и объездил весь мир в экспедициях за животными с Джеральдом Дарреллом и спускался в морские глубины с Жаком Ивом Кусто. Комок застревал в моем горле и не давал дышать, когда, будучи старшеклассником, сидя в своей уютной и теплой комнате, вместе с Гуимпленом, человеком, который смеется, Гюго, я переживал нищету и мракобесие средневековой Европы, рыдал над останками Квазимодо, или, задыхаясь от несправедливости устройства мира, долго в оцепенении сидел над финалом Мартина Идена, Джека Лондона. Там и тогда, в детстве и юности, когда все весь ты на лезвии ножа, а жизнь только начинается, ты вбираешь знания, как сухая губка, воду. И я вобрал столько книг за десять лет, сколько хватило времени. Книги сформировали меня. Разумеется, воспитывали и семья, и школа, но, думается мне, без любви к чтению вышел бы совсем другой я. Вот потому мне так жаль людей, пренебрегающих чтением. Мне хочется донести до такого человека, как много он теряет. Но понимаю я, что это бесполезно. Это как уговаривать человека бросить курить. Пока сам он не захочет, любые доводы о вреде курения бессмысленны. И даже если вдруг проснется у взрослого человека любовь к книгам, и при этом еще найдется время для чтения, юность не воротишь. 

Странно, но уроки литературы я не любил. Может быть, потому, что многие произведения школьной программы даны совсем не по возрасту. Русская классика казалась мне скучной, а  великий роман Война и Мир, Толстого, где с самого начала половина страницы на французском языке, сразу внушил отвращение. Мне не нравилось читать то, что заставляли. Чернышевский, декабристы, разбудившие Герцена, нагоняли на меня тоску. Единственными исключениями стали Старик и море Хемингуэя, Тимур и его команда Гайдара, да еще Преступление и наказание, Достоевского. Да и то, благодаря лихо закрученному сюжету, но, отнюдь не нравственным страданиям Раскольникова, и морали, заключенной в романе. Я равнодушно смотрел на портреты бородатого Толстого и носатого Гоголя, на стенах в кабинете русского и литературы, и они были для меня пустым звуком.

И лишь, когда прошли годы с окончания школы, перечитав не единожды и Войну и Мир и Анну Каренину и, наверное, почти все, что написано великим писателем, только тогда я понял, что и не нужно было мучить себя Толстым в годы школьные.  Понять, как нужно, подростку нельзя. Но тогда зачем же школьная программа содержит так много русской классической литературы, начиная от былин, и заканчивая серебряным веком поэзии?  И я сам себе ответил. А чтобы знали. Чтобы знали, что есть такая литература и такие писатели, которые есть фундамент всего человеческого и человечного, и что есть достояние культуры всего человечества.

Поэтому, для нас Серегой вся эта классическая тягомотина была тоской смертной, но зато я в красках рассказывал ему как туземцы убили Кука, а он мне про оборону Порт-Артура. Если нельзя было заставить всех полюбить чтение, то можно, и даже необходимо было поделиться прочитанным с теми друзьями, для кого книга не просто книжка на полке, а книга. И только папа, проснувшись ночью и увидев полоску света у двери моей комнаты, мог уговорить меня лечь, потому что завтра в школу. - Да, пап, ложусь, еще одну страницу и все. 

Помню, был такой журнал, назывался Семья и школа. Думаю, выходит он и сейчас, потому как затрагивает темы вечные, такие как воспитание и образование. Но не только семья и школа ответственны за то, какими мы стали. Улица иногда лепила характеры эффективнее любого педагога. И что это за влияние? Это влияние разное. Ребята на улице были разные, и умницы, и такие, на которых уже клеймо некуда ставить.  В итоге кто-то, имея собственное мнение, и пережив трудный подростковый возраст, остался собой, а кто-то, как говорится, пошел по наклонной, по кривой тропке. Поэтому, мне думается, наше поколение воспитывала семья, школа и улица. Теперь же появилась такая невидимая сила, сеть Интернет, мощное действие которой на неокрепшую психику детей уже никто не отрицает. Теперь любой школьник может зайти в интернет и найти там что угодно и на любую тему. Чего стоят только группы смерти в социальных сетях, с чем безуспешно борется, да и борется ли, чуть не вся правоохранительная система страны. Сидит чадо в интернете, ну и пусть себе сидит, а что оно там делает, родителям известно не всегда. 

А наши нешкольные знания мы добывали по крупицам. Помню, я учился в третьем классе, и приходят ко мне друзья. Звонят в дверь, открывают родители, мол, заходите. А те не заходят. Мнутся за порогом, - мы на минутку – говорят, пусть он выйдет. Выхожу к ним за дверь, а они шепчут, - сейчас что-то покажем. И со словами, - на, смотри! - вынимают из кармана черно-белую фотокарточку с изображенной на ней голой женщиной. Я, потеряв дар речи, молча смотрю на нее, разинув рот, а они дружно гогочут на мою реакцию, дескать, вот это сенсация. Вот так было. Откуда и вследствие чего берутся дети, я узнал еще позже, и знание это, сообщенное мне на летних каникулах моим деревенским другом Пашкой, повергло меня в настоящий шок. Долго я раздумывал над его словами, и никак, совершенно никак не мог примерить их ни к своим родителям, ни ко взрослым вообще. Я конечно знал матерный глагол, но не понимал его смысла, и уж никак не мог поверить в то, что рассказал мне Пашка. Значение этого слова в моем представлении было настолько постыдными и таинственными, что ассоциировались с какими-то плохими людьми вроде тюремщиков, и ворами с наколками в надвинутых на глаза кепочках, такими, которые однажды у магазина украли мой велосипед. Но Пашка был очень убедителен и с этим знанием жизнь моя пошла дальше. 

В восьмом классе мы изучали анатомию человека и задавали много неудобных вопросов нашей учительнице по биологии. Учительница обычно отшучивалась, а мы ждали сорок первого параграфа, в котором и было изложено про это. И когда наконец наступил долгожданный урок, учительница вдруг перескочила раздел, посвященный размножению и объявила, что сегодня мы начинаем изучать органы зрения человека. В классе случилось что-то вроде смятения и разочарования в виде возгласов – Так нечестно! На это биологичка ответила – Стойте, ребята не шумите. Я и так знаю, что вы все знаете и уже изучили все эти параграфы в деталях. А потому мы переходим к органам зрения. Позже мы сделаем объединенный урок и пригласим в класс профильного врача, который все вам как следует объяснит. Нам пришлось смириться, а обещанный врач так и не пришел. Трудно объяснять про это. Всегда трудно. Ведь в какой-то момент аист или капуста перестают убеждать. И непонятно с какой стороны подойти. Поэтому оно как-то так, узнается само собой. Черно-белые фотокарточки, рассказы друзей. И так оно было в моем детстве. Но что делать сейчас, как ограничить информацию в век интернета, я не знаю. Когда про это можно узнать и увидеть во всех подробностях так легко, да еще не в том возрасте. Как любой родитель, теряюсь, если честно. 

Воспитывала семья. Каждое утро родители, прежде чем уйти на работу, заботливо накрывали мне завтрак на столе, но к завтраку папа оставлял неизменную записку, состоящую примерно из десяти пунктов. В ней было указано то, что я должен буду сделать дома, прежде чем уйду в школу. Задания на каждый день повторялись и состояли из следующих пунктов; Заправить диван, сделать уроки, помыть посуду, пропылесосить пол, вынести ведро, сходить за хлебом. Еще записка содержала подробную инструкцию, где и что я должен найти в холодильнике, и как разогреть обед перед школой. Я все выполнял. Вот только с питанием была проблема. Есть не хотелось. То есть, я ел чего-то, конечно. Но когда мама с папой вечером заглядывали в холодильник, то сокрушались нетронутому борщу и гречке. – Опять не ел ничего – ругалась мама. -  Да ел я, мам, борщ ел, что же я, всю кастрюлю должен съесть?

Если оставалось время перед учебой, я читал, гулял, или слушал музыку. Музыка. В какой-то момент она вошла в мою жизнь так же прочно, как книги. Моя музыка была прекрасна. Но это была совсем не та музыка, что передавали по радио, не те песни, которые, улыбаясь и покачиваясь в такт на кресле-качалке, смотрела по телевизору моя бабушка. Тогда я посмеивался над бабушкой, не понимая, как могут ей нравится вечный Кобзон или Муслим Магомаев. На что бабушка отвечала, что, когда я дорасту до ее лет, то тогда все пойму и приму. Я ей искренне не верил. А жизнь показала, что напрасно. Но тогда я не признавал никаких Кобзонов и Лещенко. Какие там еще Дорогие мои старики, Саруханова, которые любят одни бабки. А недавно услышал в машине по радио, сердце защемило.

 Лена, моя двоюродная сестра, была уже продвинута в части музыки и ей нравился Валерий Леонтьев и группа Машина времени. Они с моим папой вечно спорили. Ленка восторгалась Леонтьевым, а папа утверждал, что этот Леонтьев не более как непонятная кривляющаяся кишка на сцене, на которого противно смотреть. Ленка же отвечала – Дядя Вова, вы ничего не понимаете в музыке!  Я в этих спорах не участвовал, потому что относился одинаково равнодушно и к бабушкиным концертам и к Ленкиным предпочтениям. Но однажды тетя Валя привезла из заграничного рейса папе в подарок маленький кассетный магнитофон, и это положило начало моей безграничной любви к музыке. Каждая новая кассета с записями зарубежных групп, которые невозможно было ни услышать по радио, ни по телевизору, была для меня огромным сокровищем. Потом мама привезла из Японии двухкассетный магнитофон и мои школьные друзья потянулись ко мне домой переписывать кассеты. Бог знает откуда брались эти первые шипящие записи Arabesque, Аbba, Boney’m, Modern Talking, Depeche Mode, Scorpions, Led zeppelin, Iron Maiden, Def Leppard, диско всех направлений, Аквариум, Кино, ДДТ, Воскресение, Мираж и Ласковый май – мы слушали все. Самих пустых кассет катастрофически не хватало. И их не было в продаже. Я помню, откуда-то, по большому дефициту, их доставали родители сразу блоками по десять штук. Никогда мне уже не испытать той детской чистой радости от покупки новой кассеты. Я думаю, что даже, как в песне поётся “миллион долларов США” не способен порадовать меня больше, чем пустая нераспечатанная кассета когда-то. Я брал ее в руки, осторожно поддевал с уголка упаковку и аккуратно снимал красочную обертку. Как они пахли внутри, эти кассеты. Смешанный запах новой пластмассы, плотных бумажных вкладышей и полиграфических наклеечек. Мне даже жаль было портить кассету этими наклейками. Как только новая кассета была записана, я вкладывал в подкассетник узкую бумажную полоску с указанием исполнителя, датой записи и ставил кассету в свою коллекцию. Сколько у меня собралось этих кассет, некуда было ставить. Но я помнил историю каждой из них. Частенько мои школьные товарищи просили меня переписать кассеты. Сань, вот с этой на эту перепишешь, ладно? – обращались они ко мне на переменах. Я не отказывал никому, а особенно ценные записи переписывал и себе. Часто друзья приходили ко мне домой, и вместе мы слушали и переписывали музыку. Нередко качество записи на этих сто раз переписанных копиях было аховое, но нас это не смущало. Ведь другого качества мы и не нюхали. Это гораздо после появились компакт диски, настала эра расцвета огромных музыкальных центров, и дорогостоящей блочной техники, задающей новые стандарты звучания. Потом наступила эпоха неосязаемой всемирной паутины, сделавшая бессмысленным хранение информации дома, и обесценила такие ценные когда-то коллекции кассет, пластинок и дисков. Лишь упрямые ортодоксы не признают и теперь оцифрованного звука. Я и сам такой ортодокс. Понимаю, что все эти кассеты и диски отжили свой век, но рука не поднимается выбросить. Ведь это же память о юности, о чем-то, чему радовался тогда гораздо больше, чем теперь, новому автомобилю, к примеру. Это память, а как же можно взять и выбросить память? Вот почему с такой теплотой вспоминается кассетная эра и такие знакомые названия Maxell, Denon, TDK, BASF, Gold Star. 

Книги, музыка, игры. Но учебу никто не отменял. Другой стороной школьной медали были учебники, картинки и обложки которых невозможно забыть, все школьные лестницы, классы с учеными, писателями и таблицей Менделеева на стене, все учителя поименно, и все школьные уроки со своими мучениями и маленькими победами. Бегать с товарищами и играть было легко и весело, а учиться было трудно и невесело.

И с замиранием сердца смотрел я на уроке алгебры на доску с контрольной работой, а на уроке химии на таблицу Менделеева, на учителя Юлия Ивановича, который, прежде чем вызвать к доске, медленно вел ручкой по списку в журнале. Я тщетно старался не дышать. В такие моменты я желал испариться, провалиться под землю, но только опускал голову все ниже, пряча ее за лабораторным шкафчиком, прикрепленным к парте. И когда Юлий Иванович, опустив на кончик носа, очки, оглашал приговор – К доске пойдет, к доске пойдет…, Нагорный –  на негнущихся ногах шел я к доске. Все ученики боялись и уважали Юлия Ивановича. И для этого ему совсем не нужно было кричать, угрожать директором или воздействовать еще как-то. Сила заключалась в нем самом, в его чуть ироничном взгляде из-под нацепленных на кончик носа очков, слегка вздрагивающих усах, когда он, нахмурив лоб, и шевеля губами, думал кого вызвать к доске, легком насмешливом тоне, неподражаемых шутках.   О том, чтобы хитрить и изворачиваться нечего было и думать. Если ты не выучил урок, получишь по заслугам. Ну а о том, чтобы кто-то плохо себя вел на химии, я не слышал никогда. Дисциплина была как армии, никому бы даже в голову не пришло паясничать на уроке химии. Сам этот тридцать четвертый кабинет на третьем этаже школы, казалось, внушал уважение. Пока мы учились в младших классах, ни один из нас не бывал в этом кабинете и не знал, как же там внутри. Ни разу в этот кабинет не переносились какие-то другие уроки. Я только иногда видел хозяина этого кабинета. Но я уже тогда запомнил его имя. Старшеклассники шептали – Тихо, Юлий Иванович идет, и почтительно здоровались. Как же, в нашей школе мужчин учителей было совсем мало, а Юлий Иванович, кроме того, что был учителем такого важного предмета, как химия, имел очень серьезный вид. Он был среднего роста, носил усы, имел высокий, с большими залысинами, лоб, и строгий взгляд, в котором, впрочем, читалась некоторая ирония и смешинка. Это взгляд, казалось, говорил нам – а ну хватит галдеть около моего кабинета, жизни вы еще не нюхали, птенцы, а уж дорастете, попадете ко мне на урок, вот тогда и поймете, что такое кузькина мать. Учителя этого я часто встречал на переменах, когда он в неизменном костюме, уверенной и спокойной поступью шагал по коридору с журналом в руках. И я, как и все, заранее проникся к нему уважением и некоторой боязнью. И вот наступил первый в моей жизни урок химии, который я запомнил так отчетливо, как никакой другой первый школьный урок. Мы вошли в класс, и я впервые увидел его внутри. Стены были увешаны многочисленными непонятными плакатами и символами. Строгие ученые химики, смотревшие с настенных портретов, были совсем под стать хозяину кабинета, и мы сразу несколько оробели. Огромная же, во всю стену от пола до потолка, непонятная таблица, очень скоро я узнал ее название, была настолько строга, лаконична и вместе с тем, величественна, что боевой и задорный дух наш заметно угас. Учителя в классе не было. Обычно в такие моменты наш класс напоминал воскресный базар, но тут мы притихли. Молча сидели и ждали. И вот открывается боковая дверь лаборантской комнаты и входит он, учитель в белом халате. Строго окидывает нас взглядом, словно говорит – думаете, в сказку попали? Нет, друзья, ошибаетесь. У меня не забалуешь, а требовать буду без скидок, так и знайте! И мы узнали. Очень быстро. И зауважали.

 Чтобы заинтересовать нас предметом, Юлий Иванович сразу показал нам зрелищный химический опыт. Помню, как он, не торопясь, достал из баночки пинцетом кусочек лития и опустил его в широкую склянку, наполненную водой. Тотчас кусочек металла засуетился и забегал по поверхности воды, шипя и дымя, пока не растворился совсем. Мы были изумлены. Кто-то ахнул – Вот это фокус! Юлий Иванович строго посмотрел на возмутителя спокойствия и в наступившей тишине четко произнес – Фокусы в цирке, юноша, а здесь научный опыт. И все четыре года, пока мы изучали химию, никто больше с места не выкрикивал. С самого первого урока Юлий Иванович с его космической таблицей Менделеева во всю стену, внушил уважение, и отношение наше к нему и предмету уже не менялось. Он отлично знал и любил свой предмет, и от нас требовал знаний. Детский лепет и какие-то наши “веские” причины о невыученном уроке он не принимал. – Садись, два – вот и весь сказ. Но при этом никто никогда не обижался на двойки, раз заслужил, значит заслужил. Юлий Иванович видел нас насквозь и читал в душах. Он мог быть беспощадно строгим, но в душе, мы это знали, был бесконечно добрым и понимающим. Он был из тех людей, с кем ходят в разведку. И если бы кто-то незнающий спросил меня про Юлия Ивановича – слушай, а этот преподаватель, он как? То я бы не задумываясь ответил – а, ты про Юлия Ивановича? – вообще нормальный мужик! Он был нормальный мужик и учитель от бога. Юлий Иванович посвятил преподаванию всю свою жизнь до самых последних дней. Только благодаря ему, педагогу с большой буквы, я помню фундаментальные понятия химии по сей день. “Нет, не забудет никто, никогда школьные годы” – строки этой песни как нельзя точнее относятся к нашему учителю химии. Все же с годами многое забудется и сгладится в памяти, но те, кто учился у Юлия Ивановича, не забудут его никогда. 

Когда мы в одиннадцатом классе сдавали экзамены, то два из пяти предметов были по выбору. Я выбрал химию и биологию. Мне эти предметы были нужны для поступления в институт. За биологию я не беспокоился, но сдавать химию боялся, как огня. Вообще не припомню, чтобы когда-то потом в жизни я так переживал по поводу экзаменов. В институте все было демократичнее. Не хочешь учиться, не учись. Просто дадут пинка под зад в конце семестра и иди куда хочешь. Да и воспринималось все уже по-другому, проще. Возраст другой, отношение к жизни иное. Но тогда, в ожидании экзамена, меряя шагами школьный коридор, я переживал ужасно. Сдавать химию за весь школьный курс Юлию Ивановичу было страшно. Я боялся даже не самого предмета, а боялся учителя. Боялся, вдруг попадется трудный билет. Как я буду смотреть в глаза Юлию Ивановичу? Страшно было не оправдать ожиданий, подвести учителя.  Я долго готовился, учил билеты, но на все сто не был уверен. Органику то сдам, неорганику, смотря что попадется, формулы, уравнения, допустим, но задачу на вещества с молями, вряд ли. У меня были заготовлены шпаргалки в виде бумажных гармошек, которые я исписал микроскопическим почерком. Эти шпаргалки я аккуратно, в порядке номеров билетов разместил с внутренней стороны пиджака. И вот я тяну билет, сажусь за парту, начинаю читать и страх постепенно отпускает. Теорию знаю, а вот с задачей проблема. Но все-таки сдал, тонко навести на мысль и справиться с задачей помог сам Юлий Иванович. Получил четверку. Как же я был благодарен нашему химику. Только спасибо тогда так и не сказал. Вот до этого момента. Надеюсь, Юлий Иванович услышит с небес… Но хорошо помню, как вышел я тогда из кабинета, не чуя под собой ног. И жизнь расцвела яркими красками. 

Учителя из всех сил старались нас учить, а мы, ученики, старались выжать хоть какое-то веселье из всей этой обязательности и неотвратимости учения. Сидеть от перемены до перемены сорок пять минут за партой было непросто. И если после химии, шел, к примеру, урок истории или географии, мы, выскочив из ежовых рукавиц Юлия Ивановича, позволяли себе немного похулиганить. Для этого было множество средств. Например, можно было нарезать узких полосок из резинового жгута, а пользуясь ручкой, как рогаткой, обстреливать одноклассников, или достать, так называемую, харкалку, сделанную из трубки комнатной телевизионной антенны, и, набрав полный рот гороха или пластилиновых катышей, устроить нешуточную пальбу. У кого не было харкалок, забирали у девчонок заколки-невидимки. Изогнутые в форме рогульки с привязанной резинкой, такие рогатки использовались для метания бумажных мякишей по ушам врагов. Опасным было оружие из стержня ручки с иголкой на конце. Такое копье, выпущенное с помощью резинки через трубку от фломастера, летело быстро и далеко, представляя реальную опасность. Мы такими штуками стреляли по школьным плакатам и цветам. Математичка однажды сильно ругалась, когда мы в ее кабинете изрешетили красивый цветок своими иголками. Безопаснее было использовать видоизменную и неопасную версию оружия, со стрежнем от ручки, и поршнем от заколки-невидимки. Эта пневматическая забава стреляла кусочками сырой картошки, которые повисали на стенах и потолках.   Были изобретения и более продвинутые, такие как деревянные пистолеты и самострелы со спуском из прищепки. Но изготовить их было сложнее, оружие это было опасное и использовалось оно, наряду с оглушительными пугачами из велосипедных спиц и холодильных трубок, главным образом, вне стен школы. Самодельные ракеты, начиненные кусочками пластмассы-быстрогорячки, плотно завернутые в трубки из алюминиевой фольги, летали и дымили, как настоящие. Но самыми страшными вещами были суриковые бомбочки и бутылки от дихлофоса, начиненные карбидом. Удивляюсь, как уцелели наши глаза от всей этой пиротехники?

Повальной забавой мальчишек была игра в кубики.  Кубиками назывались мелкая декоративная плитка, ей облицовывали жилые дома, остановки общественного транспорта, какие-то другие архитектурные сооружения. Кубики эти бывали самых разнообразных расцветок, форм и размеров. По виду они были похожи на ту красивую и разнообразную мозаичную плитку, для отделки ванных комнат, которую нынче можно увидеть в современных строительных магазинах. Эта мозаика стоит недешево. И так же дорого стоили те кубики из нашего детства. Наши кубики имели четкую иерархию и каждый вид кубиков имел свое название. Самыми дорогими, дорогушками, считались кубки, сделанные из материала, по внешнему виду, похожего на мрамор. Это было семейство мраморок. Мраморки делились на простые и синие. Синие были дороже простых. Выше них стояли пятнистые мраморки, а самыми ценными были королевские мраморки. Еще выше по рангу стояли кубики шестиугольной формы, мы называли их шестиуголками. Дальше шли различные мухоморы, кубики с глазированным напылением на лицевую сторону, и одним из самых дорогих кубиков считалась королевская дорожка – мраморка прямоугольной формы. В нашем арсенале были и чуть менее дорогие кубики, но тоже очень ценные, такие как черные корольки, фиолетовые северные сияния, и голубые кубики с мелкими насечками – матрасики. Ниже их стояли различные синие звездочеты, розовые кисельки, белые сахарки, толстые чемоданчики, коричневые кофейки и белые молочки. Кубики маленького размера назывались гномиками, а тонкие, легко ломающиеся кафельные плиточки – кафельками. Ценность гномиков и кафелек была неочевидна. Одно время они считались дорогушками, но потом их низвели в простушки. Самыми простыми и не имеющими никакой ценности были кубики, которые так и назывались - простушки. Этими простушками были облицованы все дома в нашем районе. Сомнительным считался полупрозрачный кубик с названием Ленин. Если посмотреть через такой кубик на солнце, то внутри кубика угадывался знакомый силуэт Ильича в кепке. Но кто-то видел Ленина, кто-то не видел, потому и спорили. Обычно владелец такого кубика доказывал, что это настоящий Ленин, а противник доказывал, что это ни фига, ни Ленин, не похоже. Пессимизма добавляло еще то, что Ленин этот был похож на обычную простушку.

Играть в кубки умели не все, и чтобы приобщиться к товариществу, нужно было долго тренироваться. Способов игры было несколько, но самым распространенным и требующим длительных тренировок была игра  “в засыпку” или “на засыпон”, когда каждый из двух игроков зажимал в кулаке по одному или несколько кубиков, на свое усмотрение, играющие с присказкой – Чу! легонько касались кулаками и одновременно раскрывали ладони. Тот, чьи кубики оказывались дороже имел первоочередное право на игру. Иногда мнения о достоинствах кубиков расходились и тогда разгорался ожесточенный спор. Заложи! - орал один. Да ты сам заложи – возмущался другой. У тебя молочка и кофейка, а у меня два чемоданчика, а чемоданчик дороже молочки! Заложить – значило высыпать в ладонь кубки тому игроку, чьи кубки признавались дороже. Этот игрок аккуратно раскладывал кубики на ладони, потом легким движением кисти перебрасывал их на тыльную сторону ладони, и если на этом этапе ни один кубик не падал, то наступал самый сложный номер. Кубки нужно было подкинуть настолько высоко, чтобы успеть поймать их все ладонью, пока они падают. Исполнение этого элемента игры требовало большой сноровки и тренировки. И чем больше было кубиков на ладони, тем сложнее их было поймать и не уронить ни одного. Это называлось – взять кубки. Выигрывал тот, кому удавалось первому взять кубики. Если игра была на дорогушки, то проигравший мог страшно расстроиться. Клянусь, расстраивались не меньше толстосумов, просадивших в одночасье весь свой капитал в казино. Сыграть в двойное, то есть поймать только два кубика было проще пареной репы. Только девочки не могли играть в двойное, потому что совсем не интересовались кубиками. Но вот брать в пятерное и шестерное могли только профессионалы. Моим личным рекордом было шестерное, но один мой товарищ очень высокого роста мог взять в семерное, которое являлось абсолютным рекордом, который никто никогда не побил. Мы тренировались в кубки и дома и на улице. И даже годы спустя, когда мои родители делали дома ремонт, то находили завалившиеся за плинтуса и шкафы эти самые кубики. Я уверен, что если с таким же упорством и столько времени посвящал учебе тогда, сколько тренировался в кубики, то вскоре стал бы круглым отличником. 

Доставались нам кубики тоже по-разному. Какие-то мы выигрывали, другие, вооружившись гвоздем и камнем, выколупывали из домов и автобусных остановок. Предпринимали вылазки на местный железобетонный завод, где можно было, порывшись в песке, откопать на бумажной основе целые ленты звездочетов. Долгое время наглядной жертвой этого повального увлечения служил один из фонтанов в центре города, чаша которого была декорирована матрасиками и северными сияниями. И, несмотря на глубокую посадку этих кубиков в бетон, пацаны выбили и выколупали оттуда огромное количество мозаики. А те, что не смогли выбить, побили от злости камнями. Вандалы, одним словом. Но посмотрел бы я на взрослых, если бы вдруг оказалось, что фонтан этот декорирован кубиками из чистого золота. А у нас эти кубики ценились дороже золота. Так что можно простить.

У меня много дорогих кубиков не водилось, а вот у Сереги собралась внушительная коллекция настоящих дорогушек. Иногда мы высыпали это добро из пакета и перебирали, как какая-нибудь леди, свои драгоценности из шкатулки. Только вот беда в том, что наши богатства время обесценило лишком быстро. В какой-то момент мы поняли, что и это прошло. Что нам больше не интересны ни кубики, ни водяные пистолеты, ни харкалки с рогатками. Серега хранил свою коллекцию долго. И нести тяжело, и выбросить жалко. Но все же выбросили. Раскидали через окошко малышне на собачку-драчку. Смеялись снисходительно, наблюдая как они там ловят кубки, валяются по земле и дерутся. Ну и хорошо, кому-то радость и счастье.

Кубки были невинной забавой, не ставящие целью насолить и напакостить учителю. Единственным исключением было то, что они отвлекали от урока. Если кто-то рассматривал свои кубики и любовался ими во время урока, учительница могла, протянув ладонь сказать – А ну неси сюда, после уроков возьмешь!

Но нельзя сказать, что после уроков мы только и делали, что играли в кубики, крутили хвосты собакам на улице, и выполняли домашние задания. У нас были и другие занятия. Серега со второго класса и почти до окончания школы ходил в бассейн, добился больших успехов, и даже не раз ездил на соревнования куда-то очень далеко. А я в бассейн ходил недолго, плавать меня там научили, но однажды я что-то простыл, заболел и перестал посещать. В школе у нас по вечерам был кружок гравюры, недалеко библиотека, читальный зал. Но больше всего мне нравились аквариумные рыбки. Я их держал дома в нескольких аквариумах. Началось все с того, что мне, как любому ребенку, нравилось все живое, кошечки, собачки, хомячки, и когда я был совсем маленьким, то все-время просил родителей завести кошечку или собачку. Ютились мы в то время в однокомнатной гостинке, и о животных не могло и идти речи. Родители говорили мне на этот счет – Ну что ты, Саша, где же нам держать собачек, мы и сами тут едва помещаемся.  Подожди, вот переедем в новую квартиру, тогда заведем собачку или кошечку. 

 И вот наступил день, когда наша семья переехала в новую, только что выстроенную девятиэтажку. Трехкомнатная квартира после тесной гостинки, казалась хоромами. Во всем доме царило веселое суетливое настроение, присущее новоселам. Каждый день к дому подъезжали машины с пожитками, мебелью, грузовики подвозили новые электрические печки (бесплатно), за которыми тут же выстраивались очереди жильцов. В подъездах слышались звонкие счастливые голоса, и сам воздух подъезда, состоящий из запахов цемента, выкрашенных и выбеленных стен, был новым, свежим и легким. Помню, как мы устраивали новоселье, как раздобыли с папой несколько досок и утроили из них лавки для многочисленных гостей. Еще помню, что новоселье было очень веселым, и один отчаянный гость в черном костюме, который постоянно выходил покурить в подъезд, так за нас нарадовался, что его пришлось выводить под руки. Помню, как моя младшая сестренка поначалу плакала и хотела назад домой, в гостинку, а мама говорила ей – Доча, это теперь и есть наш дом! 

 Но вот отгремела череда новоселий, жизнь стала входить в обычную колею, и я снова вспомнил про собачку или кошечку. Теперь конечно, родителям было сложно отказать мне. Я резонно припомнил им про обещания завести собачку, когда мы переедем. Тогда папа снова привел какие-то аргументы и в итоге спросил – Что скажешь насчет рыбок, тебе нравятся аквариумные рыбки? Я сказал, что нравятся. Мне было восемь лет, я только что пошел во второй класс, и, конечно, мне нравилась всякая живность. И собачки, и кошечки, и хомяки с морскими свинками, ну и рыбки, разумеется, тоже. Так, дипломатическими средствами был урегулирован это щекотливый вопрос, и на другой день папа принес домой в литровой банке пару оранжевых меченосцев. В тот вечер у нас отключили свет и всей семьей мы сидели на кухне и в слабом пламени свечи наблюдали, как рыбки плавают и суетятся за стеклом. Они были только моими, и я сразу полюбил их. Вскоре папа купил небольшой прямоугольный аквариум, в котором мы долго отстаивали воду, а потом пустили туда рыбок. Так в моей жизни появилась первая серьезная обязанность заботиться о существе, более слабом, беспомощным и зависимым только от моей заботы. Я старался из всех сил. Никто не мог помочь мне советом. Родители разбирались в аквариумистике не больше меня, книг по теме в продаже было не найти, и приходилось все делать вслепую. Например, я не знал, как и чем кормить своих питомцев. Купленный в зоомагазине сухой корм я сыпал в аквариум огромными порциями прямо из бумажного пакетика, отчего вода быстро портилась и приходилось менять ее каждую неделю. Я не знал, что на дно аквариума кладется грунт, что только ухудшало дело. Помню, как мы с папой однажды принесли ледяную воду из родника и тут же начали пересаживать в нее тропических рыбок. Бедняги едва не замерзли. Иногда мы с папой заходили в зоомагазин. Глядя на пестрых рыбок всех цветов и размеров, разбегались глаза, и, конечно, я очень мечтал иметь таких же. Я очень просил родителей купить мне новых рыбок, и однажды мама дала мне рубль на эти цели. А в те времена рубль, тем более, в глазах ребенка, был целым состоянием, так что сломя голову, перед школой, побежал я в зоомагазин, несмотря на лютый холод и ветер. Помню, как долго стоял в зоомагазине, рассматривая витрину с многочисленными аквариумами. И, робко протянув тете продавщице рубль, я попросил: - Дайте мне, пожалуйста, одну гуппи и одну мраморную гурами. Продавщица сказала, что может продать мне гуппи только самочку, более нарядный самец стоил пятьдесят копеек, вместе с гурами вышло бы рубль двадцать. Но я и тому был рад. Бережно опустив в черную авоську банку с рыбками, я пустился в обратную дорогу домой. Теперь идти приходилось почти все время в гору, пронизывающий встречный ветер пробирал до костей и затруднял путь, вдобавок я часто скользил по гололеду и даже расплескал половину воды, поскольку крышки у банки не было. Когда я добрался домой, пальцы мои, которыми я крепко стискивал свою драгоценную ношу, от ветра и от пролившейся воды, закоченели настолько, что я не мог их разжать и почти ничего не чувствовал. Спустя несколько минут отчаянной боли в пальцах, способность шевелить ими вернулась, и я осторожно вылил рыбок вместе с оставшейся водой в свой аквариум. Но мои новые рыбки камнем упали на дно и не шевелились. Тогда я понял, что заморозил их, они умерли, и все мои старания оказались напрасны. И радость от предвкушения покупки рыбок, и сложная холодная дорога, и, в конце концов, зря потраченные мамины деньги, все это соединилось во мне одним огромным разочарованием и вылилось таким горьким и безутешным рыданием, что до сих пор помню я, как слезы мои лились рекой на коричневый палас и впитывались в его толстую ткань. Но, спустя какое-то время, я вдруг увидел, как взвилась и поплыла гупешка. Воспрянув духом и вытерев слезы, я вооружился сачком и дотянулся до лежащей на дне гурами. И, о чудо, рыбка тоже взвилась, лишь ощутив на себе прикосновение сачка. Рыбки отогрелись и ожили. Так горе мое сменилось радостью. С тех пор прошло, без малого, сорок лет, но все эти годы аквариум и его обитатели продолжают радовать меня и мою семью. Увлечение рыбками, однажды привитое родителями, прочно вошло в мою жизнь, я держал много разных рыбок, но больше всего запомнил тех, первых своих рыбок, меченосцев в банке, гупешку и гурами.

Про то, как мы приходили в школу, как уходили из нее, об этой, в прямом смысле, борьбе, тоже без улыбки не вспомнишь. Ученики с четвертого по восьмой класс учились во вторую смену. И являлись в школу, когда еще шли занятия в первой смене у малышни и старшеклассников. Но пустить все это орущее стадо в школу, значило помешать учебному процессу. Поэтому в школе был разработан график дежурств и каждый класс дежурил по неделе. В обязанности дежурного класса входило соблюдение общего порядка в школе, какие-то поручения по столовой, и, конечно, функции вахты, с тем чтобы никто раньше финального звонка проникнуть в школу не мог. Для этого в центральном вестибюле, на ступеньках главной лестницы устанавливалось дежурство. Все пацаны, и девчонки дежурного класса, с красными повязками на рукавах, охраняли школу. Они плотной цепью стояли на ступеньках и сталкивали вниз любого посягнувшего пробиться вверх, шалопая. А у подножия лестницы постепенно назревал мятеж. Учеников подходило все больше, они огромной тучей заполоняли весь вестибюль и в какой-то момент с криками – За Родину! Бей их! Прорывайся! Вперед, народ! Нагнув головы и выставив вперед портфели и дипломаты, одновременно ломились наверх, стараясь пробить кордон дежурных. В такие моменты на ступеньках начиналась всеобщая свалка. Крики нападающих, вопли дежурных, все тонуло во всеобщих звуках войны, и вот уже в ход идут кулаки, в дело идут танковые дивизии, а авиационные расчеты. Оторванные пуговицы и лямки портфелей, поцарапанные физиономии. Некоторым мятежникам удавалось прорвать оборону, и они скрывались в лабиринтах школьных коридорах, откуда их старались выловить и выпроводить вниз, посланные в погоню, дежурные. Зато как приятно было прорваться и смотреть как другие поднимаются толпой толкаясь и наступая друг другу на ноги. – А вы как здесь, прорвались? – спрашивали они. - Да, прорвались, - гордо отвечали мы.

В нашей школе на всех учащихся была одна маленькая раздевалка, которая помещалась в цокольном этаже. Она была темная и тесная, всем места не хватало, одним словом, боль для администрации школы. Звенел финальный звонок с уроков и все, как лошади, гулко топая по лестницам, неслись в малюсенькую каморку-раздевалку, чтобы быть первыми. Совсем так же, как, бывает, бегут в гардеробную зрители с больших концертов или циркового представления. У дверей раздевалки тут же собиралась огромная очередь и давка. Наш трудовик Василий Степанович вместе с техничкой, прозвище которой было Яйцо из-за формы головы, и, которая была, в общем, доброй теткой, регулировали поток ошалевших от наступившей свободы, учеников. Они пропускали в раздевалку не более, чем по десять человек сразу, иначе внутри начиналась возня и давка. Кто-то не мог найти шапку, кто - пальто, кто - варежки. Все лезли, как бараны, обрывая бретельки пальто и топоча ногами, как слоны, затаптывая чью-то чужую одежду. Поэтому примерно в середине нашего учения, классе в шестом, для учащихся сделали две просторные гардеробные, немного урезав центральный вестибюль. Тогда стало светло, хорошо и просторно.

Начинались уроки. Одних учителей мы любили, других, не очень.  И для того, чтобы вымотать нервы учителям, которых мы недолюбливали, были все средства хороши. В отместку за истерические вопли, замахивания указкой, двойки в журнал всем без разбора “ни за что”, мы проводили комплекс мероприятий, полностью выматывающих и деморализующих таких учителей. Первым нашим номером была канцелярская кнопка, подложенная на учительский стул или подстроенное падение преподавателя со стула, вследствие провалившегося сиденья или отвалившейся вдруг ножки. Иногда это нам удавалось, и упавший под стол учитель под дружный хохот класса уже не мог сохранить достоинство и оправиться до конца урока. Конечно, случалось это редко, но у зловредных дебилов-учеников было много еще чего в запасе. Одним из таких, выматывающих нервы фокусов, была зажатая перпендикулярно между двух половинок пишущей ручки, тонкая иголка. Если методично легонько стукать такой ручкой с зажатой иглой по ребру парты, то от иглы, как от натянутой струны, получалось противное слуху, однообразное металлическое треньканье. Учителю же вычислить такого нарушителя спокойствия было крайне сложно и оставалось только стоически переносить этот, выносящий мозг, звук. Мне вспоминается, как на одном из уроков истории мы вволю поиздевались над бедной, беззащитной историчкой, которая решила подвергнуть репрессиям весь класс. Сначала мы ей устроили падение со стула, потом она нечаянно испачкала свою черную юбку о вымазанные мелом косяки парт, к которым любила прислоняться своими роскошными бедрами, и в довершение выслушала хор иголок от всего класса. Нечего и говорить, что из сражения этого она вышла побежденной. Еще долго после этого она ненавидела наш класс, особенно зачинщиков, и пыталась отомстить. Как-то, на одной из перемен, прямо перед ее лицом пролетела мокрая, вымазанная мелом, тряпка для вытирания доски. Мы этой тряпкой играли в пятнашки, которые называли сифой. Получивший удар тряпкой объявлялся сифой, и швырялся ей в противников, до тех пор, пока не попадал. И вот эта злополучная тряпка обдает своим вонючим запахом милое личико гордо плывущей походкой от бедра, исторички, у которой, как говорится, было все впереди. Не ожидавшая такой наглости, и отшатнувшись от неожиданности назад, наша историчка охнула, но быстро справившись с собой и прижав к груди журнал, на месте которого желало бы оказаться много мужчин, возопила что есть мочи.  – Хлынов, я видела это ты! Ты это специально, да?! Я знаю, не отпирайся! Я тебе единицу в журнал поставлю, гадкий мальчишка! С этими словами она перешла к действию и, подскочив к нему, вдобавок хорошенько дернула за ухо. Стоит заметить, что бедный Хлынов совершенно не специально, а нечаянно метнул тряпку именно так, что она посягнула на честь и достоинство исторички. Но, так или иначе, дело было сделано, и наша молодая училка дала волю своему горячему темпераменту. Я и все мои одноклассники, кто видел эту сцену, буквально валялись от хохота по полу и вытирали слезы. А Хлынов в тот день стал героем дня.

 В нынешнее время, когда любое неосторожное действие учителя может служить поводом для громкого скандала, трудно представить ситуацию, в которой можно было так запросто взять и покрутить за ухо ученика или стукнуть его хорошенько толстой деревянной указкой, чтоб другим неповадно было. Теперь учителя, иной раз боятся слово лишнее сказать некоторым, охамевшим до последнего предела, ученикам, так как совершенно справедливо опасаются обвинений в жестоком обращении с детьми, и подчас абсурдных обвинениях, доходящий иногда до увольнения и суда. Но, мне думается, пускай бы было по-старому. В этой новой расстановке сил учитель – ученик есть какой-то скверно пахнущий душок и некая, замаскированная всеобщей толерантностью, подлость и ложь. Ну не может по определению, зарвавшийся сопляк указывать учителю. Я не ратую за возврат к розгам и прочим крайним мерам воспитания, но в школе уважать и трепетать перед учителем должен ученик, а не наоборот. Конечно, драть за уши и колотить указкой не выход, но дети не сильно и не долго обижаются, когда понимают, что досталось им за дело. Словом, “чует кошка, чье мясо съела” и не обижается. 

Дети, по натуре, чистые души, им противоестественно и вредно навязывать отношения их со старшими, с точки зрения юриспруденции, придуманной исключительно для пользования взрослыми. Мы, дети, между собой не строили никаких барьеров, плевались, харкались, обзывались и дрались, невзирая на право. Наши взаимоотношения внутри детского коллектива были честными, прямыми и справедливыми, нежели в мире взрослых, в хитросплетениях отношений которых нередко приходится прибегать к букве закона.  Все было предельно просто. Ну, повздорили на перемене, не поделили что-то в классе. И вот в порыве гнева один товарищ вызывает другого на дуэль после уроков. Выглядело это так. – Слышь ты! – говорит один другому. Сегодня после уроков будем махаться в парке, понял?! Придешь? Приду, тогда посмотрим – хорохорился оппонент. Отказаться от махаловки, от махни, то есть от драки, было нельзя, ибо тогда ты покрыл бы себя таким несмываемым позором, который не забудется никогда, и в глазах друзей и своих собственных глазах, честь твоя погибнет. Весть о намечающейся драке быстро облетала всю школу и после уроков множество разновозрастных мальчишек, собирались в условленном месте. Если же драться собирались известные школьные бандиты и драчуны, какие имеются в каждой школе и от упоминания одних фамилий которых учителя едва не падают в обморок, а ученики трепещут и стараются убраться восвояси, то на такую махаловку приходили посмотреть даже девочки. Помню, как два наших самых разнузданных школьных негодяя, один из которых, по слухам, сжег школьный дневник всего класса, а вместе с ним и все свои двойки по всем предметам, а другой школу посещал крайне редко, и уже натворил таких чудовищных бед, что состоял на учете в детской комнате милиции, решили выяснить кто из них, все-таки является крестным отцом школы. Для этого они хорошенько повздорили на перемене, и махаловка была назначена в тот же день, после уроков. Секунданты, проще говоря, шестерки, с каждой стороны уточняли последние детали, после чего о застарелых причинах, месте и точном времени драки узнала вся школа. Поэтому, когда прозвенел звонок с последнего шестого урока, по меньшей мере, сотня учащихся, среди которых были и группы поддержки девочек, устремилась в парк к месту предстоящего боя. Все были возбуждены и гудели как пчелиный улей. Один из двух бойцов, наплевав на уроки, уже был на месте. Он, небрежно опустив руки с огромными кулачищами, сидел на бревнышке и сквозь сощуренные глаза, казалось бы, лениво оглядывал прибывающую толпу, медленно ворочая своей могучей шеей и небрежно поплевывая на прошлогоднюю листву. Его массивный силуэт, на фоне молодой весенней листвы, казалось, был сама умиротворенность. Он был один. Наконец прибыл и второй драчун в сопровождении своей свиты. Этот был гораздо более щуплый, но высокого роста, быстрый и дерзкий.  Без особых церемоний он откинул в сторону свой дипломат и тут же ринулся в драку. Его молниеносные удары сыпались один за другим на голову опешившего от такой прыти, соперника. В один миг показалось, что победа достанется длинному, но тут великан, опомнившись, расправил плечи и нанес первый удар, заставивший длинного попятиться и едва не упасть на заплетающихся ногах. Еще пара таких же сокрушительных ударов и длинный взмолился – Чего ты бьешь – забормотал он, в очередной раз пьяно поднимаясь с земли. Публика же ликовала и скандировала каждый за своего бойца. Это уже не были учащиеся средней школы, но то была толпа средневековых дикарей, требовавшая только хлеба и зрелищ. И великан скоро совсем прибил бы длинного, если бы не вмешались случайные прохожие, да не прибежала, вовремя вызванная, завуч. Совместными усилиями драка была остановлена, в которой великан побил худого, подтвердив принцип, что сила и мощь всегда возьмут верх над наглостью и напористостью.

Случай этот имел большой резонанс, и закончился различного рода репрессиями, в результате которых драчунов таки помиловали, и оставили в стенах школы. Ведь самым страшным наказанием тогда для бандитов было исключение из школы, а для двоечников, оставление на второй год. 

Я не был ни бандитом, ни двоечником, но учился, как характеризовали меня учителя, вполсилы. Мог бы и лучше, но лень раньше тебя родилась – подытоживали они. Ну, что делать. Я действительно учился с тройки на четверку, и то, что меня не интересовало, учить не считал нужным. От того, чтобы в какой-то сложный момент переходного возраста не скатиться в двоечники и не связаться не с теми друзьями, меня удерживало, наверное, внутренне чувство долга перед родителями, учителями, самим собой. Сдерживала перспектива стать дворником, или таким учеником, на которого все давно махнули рукой. Некий страх не оправдать надежды и ожидания всех вокруг. О чем это они талдычат мне? Разве я похож на дворника? Дворник в моем понимании был похож на деревенского пастуха, который каждый день напивается и валяется в рваных штанах в придорожной подзаборной пыли. Я не валяюсь! Я всем покажу! Я буду учиться лучше! И старался учиться лучше. Исправно делал все уроки. Не бегал гулять, старался. Но, несмотря на моя старания, не перспектива остаться на второй год, вторым годом пугали совершенных неучей, но на осень, из-за двоек по математике, передо мной маячила реально. После пятого класса математичка, зачитывая итоги года, объявила, что мне нужно ходить в школу еще две недели в июне на дополнительные по математике. Я расстроился ужасно, но мужественно отходил все время, и только после этого она поставила мне годовую тройку. А что было делать?  Ну не понимал я эту чертову алгебру, и теперь не понимаю зачем обычному человеку, не математику, нужны эти треклятые одночлены, многочлены, функции, прочий огород производных и жирафоподобных интегралов. Они мне не нужны, а если кому нужно, то пусть учат их отдельно и углубленно, чтобы стать архитекторами и прочими специалистами-математиками. Конечно, я не идиот, и понимаю, что без математики никак. Без нее ни комнату новыми обоями не оклеишь, ни в космос не полетишь. Но на звезды я смотрю теперь редко, мещанство заедает, понимаешь, бытовуха, да суета. А обои то куплю, чего там считать. 

Вообще из математики в жизни мне нужны только четыре главных действия, которые проходят в первых двух классах. Это понятно какие действия. Умножать, делить, прибавлять, да вычитать. Особенно люблю прибавление, да умножение. Чтоб денежки слагались, да умножались. Эх, жаль забыл, как их в квадрат да в степень возвести. Вот счастье бы привалило! Что-то, смотрю, сосед больно хорошо жить начал, жена в золоте, сам на трех машинах разъезжает.  

- Здравствуйте, дорогой сосед, какая у вас новая замечательная машина, она вам очень идет!

 –Ах, что Вы, что Вы, вполне себе обычная машина.

– Да нет уж, не скромничайте.

      А про себя - Ах, какая же скотина, этот сосед! Как он смеет!? Ну ничего, сосед, погоди! Сейчас я поднатужусь, возьму две “тыщи” да плюс пять “тыщ” и еще много, много “тыщ”, да куплю себе такого железного коня, что утрешься ты со своими тачками, понял!? 

Какие идеалы, какая честь и дружба, какое достоинство? Куда все исчезло? Откуда и вследствие чего выродилось чудовищное общество потребителей, завистников, лицемеров и рвачей! Заболел, плати и не болей больше! Хочешь учиться- неси деньги за все и побольше! Оступился, никто не подаст руки, своя чистенькая рубашечка дороже. Процессы, формирующие общество, социальную среду, известны, но они уже случились в нашей стране, и трудно что-то изменить.  А те самые дополнительные занятия по математике из моего детства были совершенно бесплатны, то есть, их оплачивали не мои родители из своего кармана, а государство в форме зарплаты учителю. А может и вовсе никто не оплачивал, мне это неизвестно. Не спорю, все было, и дефицит, и очереди, и убогость, и хамство. Словом, все то, что есть везде и всегда. Но было и в обществе что-то светлое, главное, некий объединяющий стержень, который, к сожалению, почернел и сгнил.  

  Помню, когда я уже учился в ВУЗе, то наш преподаватель по математике саркастически говорил о своем предмете – Не надо оно вам, но сдать экзамен все-таки придется. И приводил в пример курсантов судоводителей, которым по определению, математика во сто раз нужнее. Говорит, - встречаю я как-то через много лет одного своего бывшего курсанта и спрашиваю, ну что, понадобилось тебе знания высшей математики, ты же капитан, все-таки? А тот – говорит – смеется. – Понадобилась, конечно, а как же. Иду – говорит – я как-то на рейдовом катере, а ветер сильный, порывистый, и мою фуражку сдуло за борт. А я взял кусок проволоки, загнул в виде интеграла и фуражку им достал, вот. - Так что, - говорит -  высшая математика мне очень пригодилась тогда, а больше и не было случая ее использовать. Наш преподаватель был юморист, щек не дул и относился к нам, с точки зрения знания нами предмета, без фанатизма. Но математику я сдал как-то и ВУЗе, не без трудностей, конечно, не без нервов, но сдал. И это прошло, и травой поросли для меня все эти формулы. Одного только ожидаю не без некоторой опаски. Как же я буду объяснять все эти дебри, параболы, системы уравнений и прочее своим детям, если они тоже будут “любить” математику, так же, как и я? Класса до пятого еще смогу объяснить, а потом? Остается только надеяться, что взрослые мозги еще на закостенели. Ведь могу же я решить когда-то казавшуюся сложной, задачу. Могу в уме найти решение логическим путем. Но выразить свое решение стройными математическими действиями, как того требует школьная программа, сомневаюсь. А может все теперь не так страшно, как казалось тогда? Интернет, всевозможные задачники с готовыми ответами, все на блюдечке с голубой каемочкой, только вот на экзамене ведь все-равно самому придется решать, наверное?  Не знаю, как теперь все устроено. Поживем, увидим.

А оглянувшись через года назад, как вспомню, так вздрогну. Как представлю себя маленького и беззащитного, сидящего на контрольной работе в безысходной тоске, так и поежусь. И главное, что за окном класса всегда зима, холод, ветер, и пейзаж - голые ветви деревьев и бесснежный унылый откос с нечесаной прошлогодней травой. Ужас. 

Если бы облегчили детям хотя бы немного программу по математике, глядишь, и учиться деткам стало бы легче и веселее. Моя нелюбовь к школе была, главным образом, следствием нежелания постигать именно математику, как одного из главных и неотъемлемых предметов школьной программы. Хотя, можно возразить, что найдутся и те, кто не могут осилить ботанику и прочее. Тогда для них тоже может упростить программу? А я отвечу, что в большинстве случаев те, кто утверждают, что слишком трудная ботаника или география, просто лентяи. Я говорю только о математике, и то не о всей, а больше об алгебре с элементами высшей математики. 

 Были у нас в классе, конечно, светлые головы, которые щелкали любые примеры и задачи, как орехи, и только посмеялись бы над моими страхами. Но, скажу еще раз, как долгое время после окончания школы я в ужасе просыпался, если мне снился кошмар, в котором беспощадная математичка выкликала меня к доске решать пример, в котором я ни черта не понимал. Она указывала на меня вымазанным мелом, пальцем, и тыча указкой в письмена, начертанные на доске, сверкая золотым зубом, грозно вопрошала – Какое здесь первое действие, я спрашиваю тебя, а?! Смешно, да? А мне было не до смеха тогда.

 Хотя, сейчас другой, более страшный бич. ЕГЭ, от которого стонут поголовно все. Я как-то, ради интереса, посмотрел в интернет билеты по ЕГЭ по такому легкому, как мне казалось, предмету, как география. Думал проверить себя, отвечу или нет. И чем больше я их читал, тем большая ярость меня охватывала по отношению к тем, кто так смеет издеваться над людьми. Билеты эти иначе как подлостью по отношению к учащимся не назовешь и все вопросы построены в них не на умении ученика владеть предметом, а на каких-то мелочных и подлых уловках, призванных поймать человека на незнании. Например, одним из вопросов был, а скажите-ка, дорогой ученик, какая страна по площади больше, Хорватия или Босния Герцеговина? Или, где население больше, в Дании или Финляндии? То есть те, кто составлял эти билеты, здесь я бы вставил по их адресу крепкое существительное, считают, что если человек не знает ответы на эти дурацкие вопросы, то он также не знает и географию? Подлость в чистом виде, да и только. И такова ситуация, надо думать, со всеми остальными предметами. Я уверен, даже и в точных науках найдется такое же подлое сравнение каких-нибудь уравнений, отличающихся одним знаком, направленное только на то, чтобы подловить на незнании. Когда учились мы, то действительно получали разносторонние знания, знали основы, а экзамены были строгими, но справедливыми. Сейчас же во главу угла поставлена бессмысленная зубрежка, поэтому вместо того, чтобы понимать предмет, учащиеся стараются выхватить и вызубрить набор малозначащих деталей, лишь бы сдать экзамен, а там из головы прочь и из сердца вон. Вот поэтому я отношусь к новой школьной программе с известной долей недоверия, но все-таки надеюсь, что моим детям не придется сдавать экзамены в таком виде, здравый смысл возобладает и чиновники от образования вернут школе традиционные экзаменам, или приведут ЕГЭ в адекватный вид. 

А тогда в школе я мыслил совсем другими категориями. Как я уже говорил, если я получал пятерку, то радовался, как приду и объявлю родителям о ней. Если же получал двойку, то совсем не радовался. Боялся. Боялся до такой степени, что шел на обман. Если двойка была в дневник, это было хуже всего. Тогда с товарищами по несчастью мы уединялись за бойлерной будкой и вырывали эти злосчастные листы из дневника. Потом переписывали на чистую страницу все в точности так, как было на предыдущей. Получалось красиво, но без двойки. Один раз родители меня уличили во лжи. Помню, как это было. Каким-то образом выходило так, что злополучную двойку никак нельзя было вырвать из дневника полностью листом, так как вырвались бы и другие отметки, которые родители уже видели и расписались в дневнике за них. Я долго думал и наконец решил вырвать половину страницу, объяснив это собственной небрежностью. Так я и сделал. Рванув хорошенько поперек, оторвал пол страницы с двойкой и выкинул. Конечно, когда родители стали проверять дневник, у них возникли вопросы. Я был готов и рассказал им свою байку, де, я неаккуратно перелистывал, и страница оторвалась. Учился я тогда в четвертом или пятом классе и по своему понятию наверно думал, что я очень умный, и мой бред будет очень убедителен. Родители то дураки, ничего не понимают. Ну да, дураки, как бы не так. До сих пор помню тот зимний вечер, обстановку своей комнаты в деталях, как папа и мама сидят на моем диване и листают дневник. А я стою против них у серванта.  Вот они доходят до оторванной страницы, я вижу их вопросительные взгляды, нахмуренные брови, и лепечу им свою версию. Родители недоверчиво покачивают головами, рассматривают внимательно дневник, и вдруг лица их становятся такими, что лучше бы я в тот момент провалился сквозь землю. –А ну ка подойди – тихо произносит отец – это что такое, я спрашиваю!? И я в ужасе, близком к обмороку, смотрю как он мне тычет в лицо дневником и показывает на следующей чистой странице место, куда отпечаталась жирная двойка, выведенная с нажимом твердой учительской рукой. Потрясение от раскрытия моей лжи было настолько сильным, что навсегда отбило у меня охоту обманывать родителей. Мне казалось, целую вечность я стоял у серванта, как у позорного столба, низко опустив голову, обливаясь слезами и сгорая со стыда, и родители воспитывали меня, вбивая в мою безмозглую голову что такое хорошо и что такое плохо. Нотации их так меня проняли, что я дал честное пионерское больше никогда не обманывать родителей и хорошо учиться. Случай этот относился к разряду тех, что мало-помалу вылепляют из сырого материала человека разумного. Во всяком случае, листы с двойками из дневника я больше не вырывал.

Не вырывал даже тогда, когда вместе с двойкой получал замечание. Однако, я заранее чуял о приближении двоек, и тогда, как бы нечаянно, забывал дневник дома. 

- Садись, два, давай дневник –заявила русичка.

- Я его дома забыл.

- А голову ты дома не забыл? Иди домой за дневником. 

Я и пошел. Была зима, и школьную раздевалку почему-то мне никто посреди урока не открыл. Пришел домой в одной школьной форме и шапке. Взял дневник, и вернулся назад в школу. Попал в переменку. Подаю дневник, весь красный от мороза. Училка подозрительно посмотрела на меня, спросила про одежду, я ей и ответил честно. Тогда она подумала что-то, внимательно посмотрела на меня, повертела мой дневник в руках, и вернула, так и не влепив ни двойки, ни замечания. Вот странная какая-то. Сама говорит, иди домой за дневником, и тут же назад отдает. Я не заболел тогда, наверное, закаленный школой был. Так что пронесло. 

Сунул дневник в портфель и побежал дурачиться. Пока бегал, захотел пить. Воды у нас в школе было сколько хочешь. Не какой-то рафинированной, бутилированной воды, а самой обыкновенной, из крана. На каждом этаже в конце коридора были установлены специальные раковины – фонтанчики для питья. Нагнулся к фонтанчику, напился воды. Только смотреть нужно в оба. Чтоб какой-нибудь дебил не подскочил и не выкрутил кран до отказа. Тогда вымокнешь по уши, струя била до потолка. Или потянешься к фонтанчику, а какой-нибудь умник чиркнет линейкой по заду – Лови жгучку! -Ах ты козел, ну держись. И вот уже погоня, драка, куча мала. Шумно, весело было на переменах, с этим не поспоришь. Никаких тебе телефонов и прочих электронных штук. Наша школа и наше детство были что надо! 

Все проходит в жизни, и очередной учебный год растворялся в теплом ветре, в яркой новой зелени деревьев, запахе сирени, и наступали долгожданные каникулы. На летних каникулах,  мы с мамой ездили в Светлую на теплоходе, и первым, кто нас встречал еще на рейде у борта, был мамин брат, наш любимый всеми, дядя Боря. Он стоял на подошедшем к борту теплохода катере, широко расставив ноги от качки, и, сложив ладони рупором, громко нас приветствовал. 

- Вон там дядя Боря, смотри – восклицала мама, а я вертел головой и радостно кричал, - где, где!? Наконец я замечал его и радостно махал в ответ. На катер подавали трап и дядя Боря легко взбегал по нему.

- Ну, городские, приехали, такие разэтакие, бабка-то заждалась там уже, где ваши монатки, туды его за ногу. Санька-то как вырос! - он подхватывал меня под мышки своими крепкими руками и подкидывал над головой. Мама счастливо улыбалась, ведь дядя Боря был рядом, за ним даже крепче, чем за каменной стеной. Он легко, одним махом, хватал наши вещи, меня вскидывал на плечи и легко сбегал на катер по шаткому трапу. Пока крошечный катерок с огромным плашкоутом медленно переваливался с волны на волну, держа курс к пристани в устье речки, дядя Боря не переставая, шутил и подтрунивал над нами, такими сякими горожанами и уже строил планы нашего отдыха. - Ну, Санька, куда я тебя возьму! На охоту, в зимовье! Поедешь? Я усиленно мотал головой в знак согласия, а мама, в ужасе закрывала глаза и упавшим голосом говорила - Борис, на какую еще охоту, он же еще маленький, как он там будет с тобой, не придумывай! В ответ на это дядя Боря только смеялся и напускно презрительным тоном обращался ко мне - Санька, ты ведь мужик, поедем, покормишь хоть комаров, нечего у мамки под юбкой сидеть! Поедем непременно и собак возьмем с собой, у меня их целых семь штук.

Но вот катер в наступившей темноте швартовался к старой деревянной пристани и после двух суток плавания мы ступали на твердую землю. На берегу дядя Боря сажал нас в свой легендарный мотоцикл Урал, вещи в люльку, меня перед собой на бак, а маму на заднее сиденье, и с криком, - а ну, держись, Алка, сейчас прокачу – мы мчались по дороге, поднимая клубы пыли, к бабушке, и напрасно мама умоляла ехать тише, дядя Боря только наддавал газу. Бабушка ждала нас и слезы счастья покатились по ее морщинистым щекам, когда шумной гурьбой, с шутками и прибаутками дяди Бори, мы разом ввалились в дом.

 - Приехали, миленькие - все причитала она, - А я ужо думала, не обслужат, вишь на море волны то какие, поди ж ты, господи. 

- Да все нормально, бабка, разохалась тут, корми гостей, да спать укладывай с дороги, а я завтра с утра буду. С этими словами дядя Боря исчезал.

На другой день, самым ранним утром он возникал у порога бабушкиного дома и будил всех нас громовым голосом – Как, они еще спят, городские, ети ж твою налево! Петухи пропели давно, Санька вставай быстро на рыбалку, Алка, быстро, быстро давай одевайся! На бабушкины возражения, мол, они ведь еще не завтракали, он отмахивался, - Нечего завтраки разводить, на речке уха уже кипит. Но потом он все-таки уступал бабушкиным просьбам и завтракал с нами. Он садился за стол, широко расставлял ноги в высоких болотных сапогах, и кухня становилась тесна присутствием его мускулистой фигуры.

Дядя Боря был ростом немного выше среднего. Лицо его правильной овальной формы было открытое и мужественное. Высокий лоб с большими залысинами по бокам, всегда чуть сдвинутые брови и прямой, чуть насмешливый взгляд голубых, слегка прищуренных глаз, образовывали на лбу, переносице и в уголках глаз, маленькие морщинки. Он не носил ни бороды, ни усов и слегка впалые щеки подчеркивали резко очерченные скулы. Нос его, со слегка широкими крыльями ноздрей, выдающейся горбинкой и совсем немножко опущенным кончиком придавал лицу ту необыкновенную харизму и мужскую красоту, которая невольно внушает уважение с первого взгляда. 

И он был уважаемым человеком. Не благодаря внешности, но человеком, готовым всем и всегда прийти на помощь. Он был опора и надежа бабушке, всей нашей родне и нашей семье. Не было такой проблемы и такого вопроса, которого бы не умел решить дядя Боря. Он знал в поселке всех, и все знали его. Благодаря ему наш отдых в Светлой всегда проходил на ура. Организовать ли рыбалку с ухой, поездку в тайгу за грибами и ягодами, или катание на лодке для городских дилетантов, все он делал легко, с шуткой и прибауткой. 

 Он мог быть необыкновенно серьезен, когда дело касалось вещей серьезных, и был душой компании, когда нужно было отдыхать и веселиться. Дядя Боря мог превосходно организовать любое дело и предприятие. Каждое утро он навещал бабушку и приносил то мяса, то рыбы, то голубики или брусники. Бабушка же ворчала по этому поводу, что, вот, дескать, опять притащил, а кто будет все это добро обрабатывать? Тогда дядя Боря, смеясь, что, ничего, мол, было бы что обрабатывать, садился с нами и своими большими загрубелыми ладонями, не привыкшими делать мелкую работу, неловко обрывал хвостики у ягод. Но этого занятия ненадолго хватало к его деятельной натуре. - Дальше, бабка, сама переберешь, Алка поможет, - громогласно извещал он и шел к рукомойнику. - А ты Сашка, чего сидишь? – обращался он ко мне, - Нечего тут с тетками делать, сами управятся, собирайся, идем на лодке кататься, я только возьму весла и ключ. Счастью моему в такие моменты не было предела, кататься на лодке по речке вместе с дядей Борей, что может быть лучше! Лодка стояла недалеко от дома Дяди Бори, на протоке, примкнутая к дереву цепью с огромным замком. Дядя Боря со скрипом открывал замок, разматывал вокруг ствола несколько витков тяжелой ржавой цепи, и, вручив мне, консервную банку поручал вычерпывать налитую дождем, коричневую воду. Потом сажал меня на корму, сильно отталкивался веслом и, лодка, бортом перебивая течение, легко скользила на середину речки. Склон крутой сопки зеленым цветом отражался в прозрачной воде, хорошо видное песчаное дно, местами пересыпанное крупным галечником, дрожало в легкой ряби волн, гибкие ивы склонялись с берега и доставали ветками до воды, по поверхности плыли желтые листики и маленькие веточки. Возникшая вдруг тишина нарушалась лишь легким бульканьем воды о борт лодки.  - Что, Санька, нравится? – спрашивал дядя Боря, прерывая тишину, и не дожидаясь ответа, сам отвечал, - Конечно, нравится, чего же не нравиться, в городе с мамкой-то где ж такое найдешь, грести умеешь? - Садись-ка на весла – командовал он. Я осторожно перебирался с кормы, брался за тяжелые весла и изо всех сил греб, стараясь не ударить в грязь лицом. Дядя Боря поправлял – Да ты смотри Санька-то, в воду весла не зарывай, полегче давай, вот так, легонько, поворачивай теперь, вот так, вот.  Я стирал ладони до волдырей, плечи и спина ныли приятной болью. Дядя Боря подтрунивал, мол, ничего, до свадьбы заживет, а что это за мужик, который весла держать в руках не умеет.

Дядя Боря брал меня с собой на рыбалку и на охоту. Заслышав утром знакомый треск мотоцикла, я знал, что нас ждет необыкновенный день. Даже простая поездка на огород с ним была счастьем, потому что он усаживал меня перед собой, на бак, и давал порулить. Благородный рокот двигателя Урала, тяжелый руль, приборная панель с лампочками, даже выхлоп мотора, все мне нравилось, и эти воспоминания я не забуду.

День за днем близился день нашего отъезда, и дядя Боря был полон решимости и забот обеспечить нас припасами на год вперед. Коробки с соленой и копченой рыбой, бидоны с грибами и ягодами и много что еще съестного, заполоняли бабушкину кухню, так что наш багаж угрожающе рос и, казалось, что это пожитки, по меньшей мере, роты солдат. Мама снова ахала – Борька, куда ты столько тащишь, как мы это увезем?

 - Бери, Алка,- голосом, не терпящим возражений, приказывал дядя Боря. - На пароход посажу, а там встретят, чего тут везти!  Я бы еще свеженины вам дал, вчера на охоту ходил, да лето сейчас, хранить негде, не довезете, – сокрушался он.  Каждое место багажа было хорошо упаковано и перевязано крепкой веревкой с грубо вырезанной из дерева, но очень крепкой ручкой. По приезду домой эти ручки мы не решались выкидывать, вдруг пригодятся. Но, я думаю, не совсем поэтому. Мне кажется, эти деревяшки служили символом дяди Бориной заботы и доброты к нам. Иногда, уже, будучи дома, в городе, мы с мамой ездили на морской вокзал встречать теплоход из Светлой, потому что дядя Боря не забывал нас и передавал оказией продуктовые передачи. Однажды мы даже получили к новому году густую и пушистую, усыпанную шишками, новогоднюю елку. 

И сам дядя Боря время от времени гостил у нас в городе. Бывало, он появлялся нежданно – негаданно. Во времена отсутствия сколько-нибудь приемлемой телефонной связи проще было приехать вот так, сразу, чем предупредить. Но дяди Борин приезд для нас всегда был радостным сюрпризом, напрочь опровергающем известную поговорку о незваном госте. Раздавался звонок в дверь, а следом радостные крики мамы или папы – Баа, кто приехал! Борис! Вот это да! Не помню, чтобы я испытывал большую радость от приезда каких-то других гостей. Тут же начиналось приготовление праздничного ужина, и разная другая суета, с тем, чтобы почетный гость чувствовал себя как дома. За ужином мы расспрашивали дядю Борю, как там, в деревне, а он нас о нашем житье. И хотя у нас не было таких красивых сопок, того чистого воздух, мотоцикла, охоты и речки с лодкой, но показать то дяде Боре что-нибудь городское я рвался изо всех сил. Мы ездили с ним на желтом автобусе и на красном трамвае, и я был экскурсовод, и все показывал и рассказывал. И где у нас цирк и где парк с лодками, как у него на речке, и какой пляж есть на Набережной в Спортивной гавани.

Помню одну историю про мороженое. Однажды желая быть самым лучшим гидом   для дяди Бори, мы пешком дошли до Спортивной гавани, за которой начинается море. Стояла летняя жара. Присев на лавку, и полюбовавшись на военные корабли на рейде, на пляж, усыпанный телами отдыхающих, и дядя Боря предложил, а не слопать ли нам, Санька, по порции холодного мороженого? Конечно, я был не против, и даже вызвался показать место, где недавно стали продавать новое модное мороженое в вафельных стаканчиках. Однако, когда мы пришли, оказалось, что в вафельных стаканчиках нет, но есть вразвес. Тогда дядя Боря, недолго думая, купил сразу килограмм мороженного, которое нам взвесили в полиэтиленовый пакет. Палочек, как выяснилось, тоже не было, а об одноразовой посуде тогда еще не слыхивали. Дядя Боря поразмышлял немного, и спросил – Санька, а где у вас тут есть хозяйственный магазин поблизости? - Да, тут рядом есть, за углом – ответил я, и мы пошли в магазин. В магазине дядя Боря с минуту рассматривал витрину, а потом подозвал продавца. - Дайте мне две обувные ложки, - говорит. Продавщица принесла ложку, а дядя Боря говорит, - я две штуки просил.  Помню, продавец еще так странно на него посмотрела, но принесла и вторую. Сказать, что я был потрясен, значит, ничего не сказать. Как до такого можно было додуматься? Пока мы уплетали быстро тающее на жаре мороженное обувными ложками, я все удивлялся на то, какой дядя Боря молодец и так ловко придумал насчет ложек. Дядя Боря в ответ иронично посмеивался и говорил – Солдатская смекалка, учись, Санька, чтоб нигде не пропасть!  - В тайге и не такое случается, а из любого положения найдется выход, нужно только думать и не теряться. 

Две эти маленькие желтые пластмассовые обувные ложки еще очень долго хранились в нашем кухонном столе. На них было написано “Сделано в СССР и “цена 10 коп”. И когда я вспоминаю эту историю, в моей памяти до мельчайших подробностей всплывает тот летний день, мороженное на лавке, как мы едим его ложками и удивленные взгляды прохожих… Вот так, одним махом, дядя Боря показал мне пример житейской мудрости. 

Много хороших примеров было и после того. И я благодарен своему дядьке за его добро и заботу к людям, за оптимизм и любовь к жизни, за неподражаемый юмор, за то, что был всегда примером, учил никогда не вешать нос и уметь найти выход из любой ситуации, за то, что прошел в моей жизни самой добротой, за все. Таков остался он в моей памяти, и я буду помнить дядю Борю, светлой души человека, всегда.

Лето пролетало незаметно и наступало любимое всеми, в кавычках, первое сентября – красный день календаря, потому что в этот день все девчонки и мальчишки городов и деревень, взяли сумки взяли книжки, взяли азбуки под мышки и отправились первый раз в первый класс. В своей жизни ровно десять раз я испытывал самые разные эмоции по поводу первого сентября. Я ненавидел этот день и желал бы чтобы первое сентября не наступало никогда. И вместе с тем мне очень хотелось увидеть своих школьных товарищей, рассказать им где я был и что я видел, я успевал соскучиться по учителям, по школьному звонку, школьным лестницам и коридорам. Помню, как однажды мы с Серегой помяли висевший на стене отрывной календарь на дате первого сентября. Ни в чем не повинный листик отрывного календаря, которому угораздило быть первым сентября был лично виноват во всех наших страданиях. Правильно, а зачем он висит и показывает начало учебного года. Да еще так гордо – первое сентября – День знаний. Красным цветом. Провались они пропадом эти знания. Некоторое время мы с Серегой возмущенно и негодующе смотрели на календарь, а потом листик смяли. Так он и остался висеть, со смятым красным днем календаря. Кто был виноват в том, что лето кончилось? Кто виноват в том, что наступил новый учебный год? Кто отнял у нас каникулы, свободу и беспечность, и, наконец, летнее тепло? Правильно – календарь! Папа еще тогда вечером спросил, - кто помял календарь?

Первое сентября. Школьный двор залит солнечным светом. Сотни ребят в новенькой форме и девчонок в белых фартуках и белоснежных бантах наполняют его. Оживленный хор голосов разносится по двору и в нем нет и намека на какую-то грусть или сожаление о пролетевших каникулах. Успевшие соскучиться друг по другу пацаны и девчонки наперебой делятся летними впечатлениями, и звонкие голоса их разносятся по округе, растворяясь в прохладной тени парка. Учителя с охапками цветов, стараясь перекричать всеобщий гвалт, расставляют свои классы на праздничную линейку. Первоклашки, растерянно озираясь вокруг, крепко держатся за мамину руку, многие сжимают тонкими ручонками тяжелые букеты цветов. Но за всей этой праздничной суетой в детских глазах можно было прочитать и растерянность, и непонимание, и напускную веселость, и браваду. Словом, все то, что может чувствовать маленький человечек на своей первой школьной линейке. Что чувствовал я? Я не помню этого. Шел дождик, и все мы ждали чего-то, как мне показалось, ужасно долго. Я помню только как по моему новенькому блестящему ранцу скользили и скатывались капли дождя. Потом всех куда-то повели, и там была линейка, школьное знамя, барабанная дробь, первый звонок, в который звонила девочка, изо всех сил мотая в руке большой тяжелый колокольчик. И вот моя первая учительница ведет нас куда-то за собой, я вижу маму, но не могу подойти к ней, она стоит в дверном проеме, и отчаянно машет мне рукой. С этого момента началась моя школьная жизнь. И десять лет тянулись, как десять тысяч веков, но однажды вдруг превратились в миг, в звезду, прочертившую небосвод.

А когда мы с Серегой приходили в школу в какое-то промежуточное первое сентября, то сразу попадали в суету, и, забыв о смятом листочке календаря, так сказать, вливались в новый учебный год. Первая неделя давалась тяжело, но потом, ничего, привыкали.  На дворе стоял сентябрь, время, когда воздух прозрачен и свеж, когда темную зелень листвы еще не тронули краски осени, но и неумолчный хор сверчков, и пришкольные клумбы с пышными осенними цветами, и бесшумно парящие в воздухе стрекозы, словно бы напоминают о скором приходе зимы. Природа спешила жить, и вместе с ней мы, ребята спешили насладиться теплыми осенними деньками. Мы ловили мух музыкантиков, которых жужжали, если легонько зажать их в кулаке. Еще мы привязывали их ниточкой за лапку и пугали девчонок. Пойманные и выпущенные нами в классе музыкантики веселили класс и не давали учителю вести урок. После окончания уроков, домой возвращались мы непременно через парк, чтобы насобирать осенних опят со старых пней, нападавших с диких яблонь, мелких яблочек, и с ног до головы покрыться зелеными колючками. Потом мы долго отдирали сотни колючек от школьной формы, и даже от шнурков ботинок. Нас манили озера в парке. Опавшая листва устилала берега, клены у берега трепетали листьями, их ветви красными пятнами отражались в темной озерной воде. По поверхности неслышно скользили водомерки, и только ловцы циклопов и дафний, корма для аквариумных рыбок, периодически вынимали из воды свои сачки, нарушая водяную зеркальную гладь. По берегам озер можно было наловить раков или мелкой рыбы в самодельную мордушку, сделанную из банки с продырявленной крышкой. Вернувшись, наконец, домой и, бросив портфели, мы снова мчались на улицу и бегали до заката солнца. Лазили по стройкам и прыгали с высоты на кучи щебня, рискуя сломать шею, играли в футбол и в чижа. Снова бежали в парк за приключениями. Катались бесплатно на лодках, по договоренности с добрым лодочником, тайком перелазили через перила, чтобы не видел контролер, и катались на каруселях. Одним из любимых наших занятий был расстрел камнями небольшого плоскодонного кораблика, с мачтой из карандаша и под бумажным парусом. С одного берега озера мы спускали кораблик на воду, ждали пока он достаточно отплывет и тогда обрушивали на него град камней. Кораблик гордо плыл посередине озера, куда не добивали наши снаряды, но стоило ему приблизиться к другому берегу, как мы наперебой упражнялись в меткости. И вот уже сбит бумажный парус, сломана мачта, и поверженный катерок кверху килем прибивает к берегу мелкая озерная волна. Это был мой кораблик. Его синий пластмассовый корпус был весь в отметинах от камней, но я все-равно любил его. Я доставал его из озера, выливал набравшуюся воду и нес домой. До следующего раза.

В парке были и глухие места, где было мало тропинок и редко появлялись люди. В одном из таких мест еще с царских времен сохранились фортификационные сооружения -  поросшие у входа мхом, бетонированные тоннели со всевозможными помещениями и узкими проходами. Один из таких тоннелей в склоне парка были приспособлен для овощехранилища. Температура в этих тоннелях зимой и летом была ровная, плюс десять-двенадцать градусов, которая как нельзя лучше подходила для хранения овощей. Как-то раз в эти хранилища завезли большую партию бочек с солеными огурцами и помидорами. На ключ эти склады не закрывались, бочки стояли на виду, а соленые огурцы с зелеными помидорами очень нравились нам. Как говорится -  на шару и уксус сладкий. Я тогда учился в третьем классе, и после школы вместе с другими ребятами, родители которых были целый день на работе, оставался в классе, то есть, в продленке. В продленке мы вместе с учительницей Валентиной Павловной делали уроки, что было очень удобно, поскольку коллективный разум думает быстрее и эффективнее одинокой несчастной головушки. Потому, своей головой можно было почти не думать. Ну а после уроков мы снова бежали в парк играть, и объедались солеными огурцами и помидорами. 

 Помню, мы только вскрыли очередную бочку с разносолами, схватили по огромному огурцу, и выскочив из тоннеля, стали подниматься по косогору на полянку, как вдруг я поднял глаза на эту самую полянку и глазам своим не поверил. В центре полянки стоял совершенно голый мужик, но совсем похожий на обнаженные античные статуи, а такой, как ошалевший на весеннем лугу, молодой конь, посреди табуна симпатичных лошадок, и выделывал такое, такие телодвижения, что от удивления я перестал жевать свой огурец. Страшно не было, но было так, когда друзья мне показывали за дверью голую карточку. Удивление, детское непонимание, что это еще за такое? Мои товарищи реагировали примерно так же. Они, отбежав на безопасное расстояние, встав полукругом и разинув рты, наблюдали за мужиком. А тому только этого и нужно было. Воодушевившись, он разошелся не на шутку, и надо полагать, очень расстроился, когда кто-то из прибежавших учителей, прервал его финальное соло на трубе. Но, полный достоинства, будто ничего не случилось, он натянул штаны, и как ни в чем не бывало, скрылся в лесу. За годы учебы мы не раз видели в парке таких дяденек, о появлении которых тут же становилось известно всей школе, и всему району. Об этом писали в газете. Поэтому отцы девочек были вынуждены встречать дочек из школы. Занятия во второй смене заканчивались поздно, и зимой в это время на улице было совсем темно.

Из-за таких дяденек со мной однажды приключилась следующая история. Уже будучи старшеклассником, пошел я одним темным вечером встречать сестру из школы. Мама попросила встретить ее, потому что снова нашем парке ошивался такой дядька. Я отправился встречать.  Стою на опушке парка, жду. Высматриваю ее среди других школьников. Вижу, идет. Не одна, с подружками. Делаю шаг в их сторону, а девчонки вдруг ухватились за руки и ну бежать от меня. Я тут же все понял. Приняли меня за такого мужичка. Ну я и сам хорош. Стоит безмолвная фигура на окраине парка, в свете луны. Всякий испугается. Иду за ними не торопясь, посмеиваюсь про себя. А девчонки догнали какую-то тетеньку с ребенком, и к ней. Рассказывают наперебой, дескать, маньяк гонится за нами. Эта тетенька оказалась сознательной, не из робкого десятка. Девчонки помчались дальше, а она останавливает меня и спрашивает, мол, кто таков и зачем преследуешь дев невинных?  Я ей объясняю про сестру, а вижу, не верит тетка, и сама меня побаивается. Я уж не стал тогда бросать шапку оземь, и божиться всеми святыми, а сказал ей что-то вроде - Иди с миром женщина и не бойся меня. Притопал, не торопясь домой, а моя сестра, раскрасневшись от мороза и погони, уже снимает в прихожей лисью шапку на резинке, и рассказывает маме страсти страшные. Мама – за нами сейчас гнался онанист!!! Я как увидел эту сценку, так и присел у стенки, ноги не держали от смеха. Ну, молодцы все-таки девчонки, убежали, и тетка молодец, смелая.

Но мы с друзьями мальчишками не боялись парка и могли ходить через него и ночью, и в непроглядный туман, в тайфун, когда ломаются деревья, и в снег и метель. Зимой катались на санках и на коньках на замёрзших озерах. После уроков зимой самым любимым нашим развлечением была игра, которую мы назвали – Царь горы. Зимой около школы в одном месте на склоне образовывалась огромная наледь, в которой мы вырубали крошечные ступеньки, делились на две команды и штурмовали высоту. Победителем считалась та команда, которой дольше удавалось удержаться на вершине, до того, как соперники стянут ее вниз. Мы хватали врагов за ноги, чтобы не пустить их наверх, а они отбивались, отчаянно дрыгая ногами и подбадривая себя воинственными возгласами. В разные стороны летели шапки, варежки и портфели с учебниками и тетрадками. А мы становились похожи на каких-то замороженных животных, обросших сосульками. Игра была азартной, и очень нам нравилась. К такому же роду занятий относилось катание с горы на портфелях, ржавых железках и старых автомобильных капотах, но домой мы, зачастую, возвращались в порванных пальто, с оторванными пуговицами и ободранными портфелями. 

Изредка зимой случалась настоящая непогода. Снег, метель, завывающий ветер и занесенные дороги. Тогда по радио объявляли об отмене занятий в школах, чему мы были несказанно рады. Конечно, слыханное ли дело, издеваться над детьми и гнать их в школу в такую погоду, когда собака носа из будки не высунет. Собака может и не высунет, но что понимает собака?  Поэтому, схватив санки и нахлобучив кроличьи шапки ушанки, мы выбегали на улицу и мчались в парк кататься, рыть снежные норы и нырять в сугробах. Какая собака может понять, какое это счастье кружиться в белом вихре, когда ветер, словно живое существо, с такой силой толкает тебя в спину, что можно лечь на него. Когда нельзя сделать вдох и полы пальто треплет по ногам. Когда весь мир засыпает огромным количеством снега, создавая новый белый и чистый мир, когда сугробы выше головы. Когда брови и ресницы облеплены сосульками, а ветер хлещет по розовым щекам. Когда счастье абсолютно. Никто этого не поймет. И взрослые не поймут. Поэтому они и отменяют школу. И пусть бы почаще. Но такие подарки погода вместе дяденьками из радио дарила нам редко, раз или два за зиму.

Заканчивалось первое полугодие, дни становились едва заметны в череде будней, начинающихся под бодрые звуки по радио детской утренней передачи Пионерская зорька, которую я ненавидел всей душой, за то, что голоса в передаче были такими бодрыми.  Эти ребята по радио сначала говорили что-то про утреннюю зарядку, потом про Саманту Смит и Катю Лычеву, которые, будучи посланниками мира, объединяют народы. Про строительство новых городов и школ, и о достижениях Советской космонавтики и науки. Все это я знал и без них. И про Саманту Смит, и про народные достижения. И вообще очень хорошо знал, что наша страна самая лучшая, и зачем мне утром напоминать все это, когда я так хочу спать и так не хочу идти в школу, где математичка хочет, чтобы я решал задачи про поезда и пароходы, про какие-то литры, которые выливаются из бездонных бочек и заливают всю мое счастливое детство мутью и беспросветностью учебы.

По утрам в среду, перед уроками, в школе проводилась пятнадцатиминутная политинформация. К ней нужно было заранее подготовиться, прочитать свежий номер Пионерской правды, или какой-то другой газеты, найти интересный материал и рассказать его. Помню, мы делали вырезки из газет, и выступали перед всем классом. Темы выступления были разными, от школьных будней, до мировой политики.

В младших классах я очень боялся войны, боялся, что Америка нападет на нас и забросает ядерными бомбами и ракетами. По телевизору шла программа Время, и бессменный диктор, в который раз говорил о том, что Соединенные Штаты Америки продолжают эскалацию гонки вооружений, о стратегической обороной инициативе и ракетах Першинг два. Было страшно, по-настоящему. Война могла случиться в любой момент, и перспектива эта не являлась моей детской фантазией, а была реальностью.  Самое большее, что я мог сделать в тот момент, это выключить телевизор, чтобы не слышать ничего про войну. Но папа смотрел новости, и увидев выключенный телевизор, спрашивал меня – Зачем ты выключил? Я что-то мямлил, не хотелось признаваться в причине, но война очень пугала, не меньше контрольных работ, по-настоящему.

Зимой вечера над домашними заданиями при свете настольной лампы становились все более длинными, темными и безрадостными. Достаю из портфеля учебники. Первым делом нужно решить математику. Ибо если не сделать с вечера, то утром родителям на работу и не поможет никто. Задача, из пункта А в пункт Б. Все понятно. Сам не смогу. Раскачиваюсь на стуле, глаза бездумно смотрят в одну точку, а рука тычет циркулем в ребро стола, где уже образовалась от этого порядочная дырка.  – Маа-ма! Приходит мама с кухни.

 – Тут задача, я не могу.  

 – Ну что ж, давай разбирать вместе. Из пункта А в Пункт Б вышел поезд. 

Мама читает задачу. 

- Что нужно найти?

- Не знаю

- Какое первое действие?

- Не знаю.

Мама начинает нервничать и повышать голос. Она пытается втолковать мне смысл, но оттого, что она нервничает и громко разъясняет задачу мне прямо в ухо, я совсем перестаю что-либо соображать. Мне нужно от нее только одно. Чтобы она написала решение на черновике, которое я смог бы аккуратно переписать в тетрадку. Поэтому, когда она после получаса страданий спрашивает меня. – Ну что, теперь понял? – Да, понял, шепчу я с глазами, полными слез, хотя я так ничего и не понял. Иногда задачи бывали сложными и для мамы. В такие моменты на помощь призывался папа. Он мог решить любую трудную задачу. Но решение его, подчас оказывалось столь нестандартным, что математичка спрашивала меня, сам ли я решал. Я отвечал, что сам и мне помогали папа с мамой. Хорошо. Ответ правильный, но я объясняла не так, изрекала математичка и переходила к следующему ученику.  Ну и господь с ней. Отвязалась и ладно.

Любая другая “домашка” в сравнении с математикой считалась ерундой. Я быстренько делал упражнения по русскому языку, пробегал параграфы по физике и химии. Если в этих предметах встречалась задача или уравнение, иногда решал сам, иногда списывал у товарищей перед уроком. Такую ерунду, как историю, географию, биологию и остальную устную дребедень, зачастую вообще не делал. Мне было достаточно прочитать параграф перед уроком. Помню, как мы с Серегой, расправившись совместными усилиями с математикой, остальные учебники со словами – это сделано, это сделано, - швыряли в портфель и бежали с чистой совестью гулять, или в кино про неуловимых мстителей на утренний сеанс.

Физкультура. В дневнике - физ-ра. В нашей школе спортивный зал был большим и светлым. Чего нельзя было сказать о раздевалках. Мальчиковая раздевалка была темная, без окон, и нередко пацаны, дурачась, прыгали, и выкручивали единственную лампочку под потолком. Тогда наступала кромешная темнота, в которой можно было творить что угодно. Например, завязать в мертвый узел, штаны товарища, или, того, хуже, вколотить их гвоздями прямо в вешалку, чтоб не снял. К раздевалке примыкало небольшое техническое помещение, заваленное до потолка старыми стульями, кроватями и прочей рухлядью. Так что, если кто вдруг захотел по-маленькому, зачем далеко бежать. Вот он, туалет, прямо здесь, среди разного хлама. Все равное хуже не будет. Темнота, глаз коли, а к запахам в раздевалке не привыкать.

По росту построились, на первый, второй, Ррасчитайсь! Пятнадцать минут разминка, потом переходим на снаряды! Турник, брусья, канат, козел. Помню, что прыгать через козла нам нравилось больше всего.  Мы выделывали сальто, не хуже настоящих спортсменов. Мне только не нравился мяч. Волейбол, баскетбол. Не так подал, не так поймал. Крики, вопли. Не люблю я этого. Осенью и весной занимались в парке. Бегали стометровку, три километра вокруг озер. Легкая атлетика – другое дело. Пацаны уважали нашего учителя, Олега Леонардовича, проще – Леонардыча. Он был молод, весел и лишен учительского академического налета. С ним можно было запросто поговорить, как со своим. Но, несмотря на свойские отношения, спуску Леонардыч не давал, будешь пыхтеть, пока не сдашь, как положено, все нормативы. Однако, невзирая ни на что, сдвоенную физ-ру мы любили, это же не учебники с тетрадками.  

Да, был еще английский язык. Бывало, что я дома даже читал и старался переводить тексты. Топики. Май фемили. Зе кэпитал оф май кантри из Москоу. Странно, что в нашей стране люди не знают английского языка. Конечно, есть те, кто его знает очень хорошо, те, кто стремился, кто учился в соответствующих языковых школах, заграницей. Но таких немного. Те, кто хорошо знает язык, живут, главным образом, в больших, экономически развитых городах. Но народ английского не знает. Хотя нам его преподавали в школе с четвертого класса. Теперь же столько всего. Школы, языковые курсы. Родился младенец, а для него уже, оказывается, есть специальные методики изучения языка. И все бесполезно. Дальше хеллоу и хау ду ю ду, дело, обычно не идет. Но почему? 

Может учителя плохие или методика не та? Мне кажется, ни то, ни другое. Нет мотивации изучать язык. У нас такая большая страна, что в некоторых ее уголках шанс увидеть живого англоговорящего иностранца минимален, не то чтобы общаться. Какой может быть английский в той жизни, которую можно увидеть, к примеру, из окна поезда? Лес, покосившиеся заборы, домишки, огороды. Местами разруха, смотреть больно. Я не вижу английского во всем этом и не понимаю, для чего бы он сгодился здесь. Матерные слова на гаражах все на русском. Вывески на русском. Словом, для той большой страны, где жизнь течет почти так же так же, как и сто лет назад, английский, да и любой чужой язык неуместен. Но я не говорю о ненужности его преподавания. Преподавать нужно. Хотя бы для того, чтобы читать какие-то инструкции к бытовой технике, для общего развития, наконец. Но вот реально приложить знания некуда, а выученное в школе забывается быстро. Поэтому нет у народа мотивации. А нет стимула, не будет и результата.  Если только, имея амбиции, не уехать строить карьеру в большой город, в столицу. Это европейцы могут знать несколько языков, потому что Европа их, как лоскутное одеяло, пол дня, день на автобусе, и новая страна. И все языки актуальны и нужны. И вот они немцы, англичане, французы и прочие. Все рядышком. Мистеры, мадам, фрау, как на выставке. А у нас что? Просторы, поля, леса и болота. Когда я однажды в хорошую погоду летел из Владивостока в Москву, то четыре часа подряд наблюдал одни эти самые болота, да озера. Я даже не мог представить, что может быть столько озер. Суши между этими озерами было не больше, чем мыла между пеной из мыльных пузырей. Следов пребывания человека я не увидел. Я знаю, конечно, что самолет летит по северу, вдали от ниточки транссибирской магистрали. Но все-равно. Леса, озера да болота. Я старался рассмотреть жизнь, увидеть селения, хотя бы деревни. Но не увидел. Видел только разработку каких-то месторождений, где горели факелы попутного газа. А потом самолет повернул влево, стал снижаться, и я сразу, без всяких переходов увидел море огней столицы. Башни и дорожные развязки, длинные змееподобные ленты огней вечерних автомобильных пробок. Вот здесь английский нужен и даже, наверное, необходим. Вот они эти большие туристические автобусы с туристами, вот ушлые иностранцы. Все трутся в столице, вынюхивая, как отхватить богатств от самой большой в мире страны. Иностранная речь, гостиницы, банки, доллары, все здесь. И если занесет неведомым ветром в столицу какого-нибудь Михалыча из деревни, откуда он сроду не выезжал, то посмотрит он на все это, подивится, покачает головой на высокие дома, на толпы людей, вереницы машин. Нюхнет слегка столичной жизни, разведет руками, плюнет, да и уедет к себе. Туда, где не нужен английский язык, да и ничего, по большому счету, не нужно. 

Но мы английский язык изучали. Наш класс разбили на две группы, и у каждой группы был свой учитель. Сереге повезло больше. Его определили в группу, которую вела серьезная учительница с большим стажем. Звали ее Мария Александровна, но пацаны за глаза называли ее Маришкой. Мне не так повезло, учителя в нашей группе постоянно менялись, и последовательных систематических знаний мы не получали. Помню, у нас одно время был учитель, звали которого я не буду говорить, как, но он был молодец. Это был розовощекий, упитанный и цветущий мужчина лет тридцати, в самом расцвете сил. Когда он впервые зашел в класс, поправил очки и представился нам, мы сразу поняли, что это свой человек, и проблем с ним не будет. Не будет в смысле того, что можно не напрягаться и не учиться. Вот Маришка у Сереги была строгая, и требовала с них по полной. Серега поэтому даже боялся идти на английский, как я на математику. А у нас была не жизнь, а малина. Когда была теплая погода, наш учитель нередко водил нас на прогулку в парк. Он называл это открытым уроком, а мы, по его задумке, должны были описывать природу на английском языке. Зе везе из гуд, зе грасс из грин – вещал наш преподаватель, а мы повторяли. Повторяли нестройно и немножко. Потому что во все остальное время урока разбредались по парку и делали, все что заблагорассудится. В другой раз наш благодетель приносил из дома пластинку очень модной тогда группы Модерн Токинг, и включая, говорил. – Вот играет пластинка, в которой песни поются на английском языке. Слушайте, а потом будете переводить мне, что вы услышали. Но, почему-то, когда за дверью слышались шаги, он на цыпочках подбегал к двери, слегка приоткрывал, и смотрел, кто там. Потому что ведь это мог быть и завуч. Короче говоря, мы любили нашего учителя, покрывали его  открытые уроки на природе и музыку, но ни во что не ставили. Даже когда он злился на нас, краснел, топал ногами и снимал свои очки, мы только смеялись. Однажды он сломал толстую деревянную указку о мое плечо, но на нас повлиять было уже невозможно. Как опытные психологи, с первого взгляда мы раскусывали учителей. И если наш химик заставил себя сразу уважать, то пухлого англичанина бояться не стоило.

После окончания восьмого класса несколько человек из нашего класса ездили в колхоз “на картошку” Недели две выполняли там какие-то сельскохозяйственные работы. Я не ездил. Но в очередное первое сентября с удивлением услышал, как к нашему англичанину прилипло новое звучное прозвище – тухлая консерва. Те, кто не ездил, тут же заинтересовались предысторией. Оказалось, что наш англичанин в качестве наставника тоже ездил в колхоз и по приезду так обрадовался природе и погоде, что пол ночи блевал за сараями. На вопрос – что с вами, любимый наш учитель? - тому хватило сознания объяснить детям, мол, не переживаете, все хорошо, просто я отравился тухлыми консервами. С тех пор в школе все ученики, даже те, кто не был в колхозе, стали называть его – Такой-то такойтович - тухлая консерва. 

Тема кличек и школьных прозвищ обширна. Еще Гоголь в Мертвых душах уделил этой теме немало строк. Я лишь могу подтвердить, что клички, которые мы давали учителям, были весьма точны, остры и обнажали самую суть учительского характера или внешности. Например, у нас был учитель пения, фамилию которого я не помню точно, но что-то связанное с тараканами. Вдобавок он носил черные усы, а потому сам бог велел величать его тараканом. Другая учительница, тоже по пению, имела маленькую голову, длинную шею и тело, можно расширяющееся к тазу. За это ее прозвали бутылкой. Учителя, не имеющие характерной внешности, для краткости произношения, награждались усеченными именами. Например, наша русичка и одновременно классная руководительница Светлана Ивановна, именовалась просто Светланушкой. Тамара Васильевна по алгебре была для нас за глаза Тамарой, Юлий Иванович звался Юликом. Другие учителя, по менее важным предметам, тоже имели свои оригинальные прозвища, либо имели общие предмету названия, географичка, биологичка.

Школа, конечно, состояла не только из учителей и учебы. Труд облагораживает человека. Кроме обязательных уроков труда, в школьный процесс были включены такие мероприятия, воспитывающие трудолюбие, ответственность и соревновательный дух, как сбор макулатуры или металлолома. Классу победителю вручался вымпел и какое-то поощрение. Как мы собирали эту макулатуру. Помню, как ходили по всем домам в округе, стучались в обитые дерматиновые двери квартир и задавали только один вопрос – У вас есть макулатура? Иногда нам несказанно везло, и мы получали огромные стопки газет и журналов, иногда только несколько газеток или вовсе ничего. Мы перевязывали толстые пачки крест-накрест тонкой бечевкой и пыхтя, тащили свои трофеи в школу или к какому-нибудь близко живущему товарищу. Веревка больно резала руки, но, помню, что мы были искренне рады и счастливы, когда удавалось добыть много этой самой макулатуры. Устав и запалившись от этой работы, мы запросто стучали в очередную дверь и просили у хозяев дать попить воды, и никто нам не отказывал. Мы завалили в классе весь угол макулатурой, по весу вышло более пятисот килограммов, и наш класс занял первое место. За это мы поехали на день пионерии в городской парк и целый день катались на каруселях, на колесе обозрения, и смеялись на свой вид в комнате смеха. 

Ну а на уроках труда мы трудились вовсю. Мальчики в мастерской у Василия Степановича, а девочки, в классе, на третьем этаже, рукодельничали или готовили. Урок труда был всегда сдвоенный, потому как, что можно успеть сделать за один урок в сорок пять минут? В начале каждого урока Василий Степанович в неизменном синем халате сначала проводил с нами беседу по технике безопасности, а уж потом давал задание. И мы пилили, строгали, вырезали. Делали для школы швабры, агитационные плакаты и другие нужные предметы. Но дети есть дети, и если они в танке, то хоть в ухо им ори, они не слышат. Ибо, несмотря на все инструктажи о соблюдении техники безопасности, мы умудрялись получать травмы. Один мой одноклассник решил почистить железную деталь от металлической пыли и подул на нее. Тут же ему в глаза попали металлические опилки. Так что ему посчастливилось пропустить следующие уроки, и математику, в том числе, потому что сразу после трудов его увезли в больницу. Другой наступил на грабли, которые мы делали для уборки пришкольного участка. Часто на трудах мы ножовкой по металлу что-то пилили, зажав деталь в тиски. Однажды у меня сорвалась ножовка и изо всей силы ударила по пальцу, попав в аккурат посередине ногтя. Больно сначала не было, и я как завороженный смотрел, как алая кровь заливает тиски, стол и капает на пол. А потом мне приснился сон, будто снова лето и я еду в деревню к бабушке, и мой дядька что-то весело кричит мне с борта катера. 

Очнулся я, лежа на диване, в маленьком кабинете у Василия Степановича. Он, белый как мел, судорожно старался расстегнуть мне ворот рубашки, а за ним, в дверном проеме толпились все мои одноклассники. Вот как. Грохнулся я в обморок от шока и вида крови. Пацаны потом подшучивали, показывая пальчик и сползая по стенке. Мой перебитый ноготь потом полностью слез и долго отрастал новый. 

В шестом классе мы дружно ездили на городские теплицы полоть сорняки и выполнять другие несложные задания. В теплицах с высоких плетей свешивались длинные зеленые огурцы, а розовые помидоры, уложенные штабелями в ящики так и напрашивались на воровство. Однажды наши пацаны совершили налет на помидоры и уронили огромную стопку ящиков с помидорами и огурцами. В следующий раз один из наших особо находчивых ребят стащил пучок зеленого лука, завернув в свою куртку. Преступление на обратном пути было раскрыто проницательной классной руководительницей. Об этом узнали сотрудники теплиц. Неловко было всем, а наша классная едва не сгорела от стыда. 

Периодически мы занимались уборкой пришкольной территории. Мели старую листву, убирали откосы. Наша классная расставляла нас по участкам и, как цербер, вынуждена была следить за нами, чтобы мы работали, а не занимались чем попало, побросав лопаты и грабли. А мы хотели заниматься чем попало. Вот лежит чей-то портфель. Давай-ка мы туда напихаем прошлогодних листьев и найденных тут же, на косогоре, обглоданных собаками, мослов. Вот будет умора, когда этот тип на уроке откроет свой портфель. Или закопаем портфель в листья, пусть ищет до посинения. Начинается урок, открывается портфель, крики негодования пострадавшего, и увесистая кость летит куда-то на камчатку, прямо нашей отличнице в лоб. Крики, рев. Красота. Уборка территории удалась на славу.

В восьмом классе для нас придумали новое занятие. Мы дружно ходили на фармацевтическую фабрику мыть пустые бутыльки для лекарств, катать закаточными машинками вату, фасовать и клеить этикетки. Эта работа была уже за деньги. За месяц каждый из нас зарабатывал по три-пять рублей. Однако и там мы отличились. Каждый из нас натащил домой столько перманганата калия, марганцовки, что хватило бы закрасить в парке все три озера и еще осталось бы.

После окончания учебного года, ученики средних и старших классов были обязаны пройти в школе двухнедельную практику. Она заключалась в уборке пришкольной территории, мытье классов и прочей несложной работе по подготовке школы к новому учебному году. Еще нас водили рвать одуванчики, которые сплошным красивым желтым ковром росли на окрестных косогорах. Одуванчики были такие желтые, такие сочные и красивые, и покрытые ими косогоры были такими нарядными. Но нам приказывали рвать и после нашей работы оставалось такое месиво, что, как говорится, хоть трава не расти. Учителя нам объясняли, что одуванчики у людей вызывают аллергию. Может быть. Но те, кто это придумал, точно, страдали аллергией, и не только ей.

Самым серьезным занятием было посещение УПК – учебно-производственного комбината, которое составляло часть учебного процесса, и на занятия в УПК отводился полностью один учебный день. Если мне не изменяет память, то три или четыре года мы ходили на УПК. Сначала я обучался по программе трамвайно-троллейбусного управления. Что-то мы там делали для трамваев и троллейбусов, выпиливали и вырубали зубилом какие-то детали. В другой год обучались слесарному делу, а уж в выпускной класс я учился на столяра. Даже сдавали экзамены по предмету, после чего всем выдали удостоверения столяра первого разряда. Потом на заводе месяц проходили практику по почти полному рабочему дню. Я на этом заводе узнал, что значит работа. Я и трое моих одноклассников проходили практику в столярном цехе, и в наши обязанности входил поднос заготовок к отрезной циркулярной пиле, а потом складирование готового материла. Темп работы был такой, что мы, в буквальном смысле, валились с ног от усталости. В пятнадцатиминутный перерыв во дворе я падал без сил на нагретые солнцем, теплые бетонные блоки, и лежал без движения, отдыхал. Один раз, в спешке не доглядел и больно ударил ногу крышкой от контейнера, в который мы складывали заготовки. Боль была такая, что у меня звездочки из глаз посыпались. Я снял кроссовок и подсунул ногу под мощную струю вытяжной вентиляции в надежде унять боль. Ногу то обдуло хорошо, только вот мой кроссовок унесло этой самой вентиляцией, куда Макар телят не гонял. Я слышал, как мой башмак несется и грохочет внутри сложной вентиляционной системы по цеху, ударяясь о стенки труб. Пацаны, узнав о моем горе, дружно схватились за животы и весело заржали, предлагая мне и выкинуть и второй кроссовок, а домой идти босиком. Один Паха Рябов посочувствовал мне. Он быстро выяснил, куда выходит вытяжка, побежал на улицу, залез в какой-то огромный ящик, служивший пылесборником всего цеха, и, порывшись немного, нашел мой кроссовок. - Хорошо, что там было немного мусора, а то можно было и не найти - сказал он. Я был благодарен Пашке. Зато в конце месяца каждому из нас выдали честную и недетскую зарплату по сто тридцать рублей. Я принес тогда и отдал родителям пачку трехрублевок и меня хвалили.

Взрослая работа, взрослая зарплата. Я и не заметил, как стал взрослым и уже не бегал, не носился по школьным коридорам и лестницам с играми и криками. Меня не хватали за руку учителя. Вместе с друзьями я больше не выламывал дверей в помещение, где хранились старые учебники, и не отвечал за свои злодеяния в учительской. Не доставал из кармана смятый, пожеванный на краях, выгоревший пионерский галстук, когда учителя упрекали меня в его отсутствии. Не пинал дохлую крысу по коридорам, не отрывал рукава школьной формы и не стучал по головам товарищей учебниками от радости за окончание очередного учебного года. Потому что все закончилось вдруг. Именно вдруг. Как случилось так, что однажды первого сентября ребята пришли на линейку с еще нетронутыми усами, а девчонки стали такими, что вчерашние пацаны, которым ничего не стоило дергать их за косички, обзывать и плеваться, вдруг разом оробели и засмущались.

  Два последних школьных года прошли серьезно. Без шалостей и игр. На переменах мы стояли в коридоре у окна, и вели почти взрослые разговоры о дальнейших планах на жизнь. О том, кто куда хочет поступать. Наблюдали снисходительно за малышней. Наступавшая весна за окнами распускалась молодой, свежей листвой, и в каждом новом днем ощущалось скорое окончание учебы. По школьной радио трансляции в переменах крутили песни Талькова - Чистые пруды, застенчивые ивы, как девчонки, смолкли у воды...  Учителя в какой-то момент стали нам ближе, понятнее и роднее. А мы стали ближе для них. Мы переживали за выпускные экзамены, и наши преподаватели переживали за нас еще больше. А потом тот самый последний, наш, звонок. Я выпускник, и для меня лично звонит в тяжелый колокольчик худышка первоклашка, которую бережно несет в своих сильных руках мой товарищ. Напутственные речи, слезы. Густой запах сирени щекотал горло и душил до слез. Коллективная фотография во дворе, прощальная прогулка всем классом, в парке. 

Затем напряженные экзамены, последний экзамен, после которого на сердце и радость, и смятение, и грусть. С одной стороны, все, к чему ты шел долгие десять лет, свершилось, наконец. Но оттого, что оно свершилось и все позади, именно поэтому на сердце пустота. И непонятно, как жить дальше.

 Наши девчонки в средних классах вели анкеты. Это были обычные тетрадки, которые девочки разрисовывали и украшали фломастерами, как умели. Они передавали свои анкеты всем подряд в классе, чтобы получить ответы на свои бесхитростные вопросы. Вопросы были вроде таких, как; - Кто тебе нравится из класса? - Когда ты родился? - Какой твой любимый цвет? И еще был вопрос- как ты относишься к школе? Я читал эти ответы. В лучшем случае, это были сдержанные ответы от наших отличников. Остальные же писали такое, что будь эти школьные стены живыми, они бы расстроились и огорчились. 

- За что такая нелюбовь, за что я тюрьма, за что каторга, за что вы, ученики, хотите взорвать мои стены, спросила бы школа человечьим языком? За то, что я учила и пестовала вас, сделала из вас людей, за мои теплые окна и светлые классы? За нечеловеческий учительский труд, за знания и воспитание, полученные вами здесь? За первую линейку, когда мамы за ручку привели вас ко мне, робких и несмелых? Или за ваш, уже не за горами, выпускной бал, когда вы придете ко мне, молодые и красивые, и будете в своих бальных платьях стыдиться меня, моих немодных выкрашенных голубой краской, школьных стен, и выщербленных лестниц со старыми деревянными перилами? Вам почему-то станет неловко даже за то, что вы все еще школьники.  Вы тогда захотите поскорее убежать от меня. Вылететь куда-то, во взрослый мир, где все новое, и все ждут. И так и произойдет. Жизнь ваша изменится, но однажды случится вам вдруг пройти или проехать мимо меня. Вы взглянете на мои выцветшие стены, на мой старый двор, вспомните день, когда молодая и красивая мама впервые привела вас сюда. Вспомните себя, маленького несмышленыша, которого родители, учителя и мои кирпичные стены оградили от всего плохого, долго учили, воспитывали, и, вырастили, наконец. И, подумав, какой груз взрослых проблем и забот ежедневно приходится нести вам, с грустью вспомните вы о том счастливом времени, когда единственной вашей обязанностью была учеба. Вспомните, как вы завидовали взрослой жизни родителей, и как, порой, ненавидели свое учение.  И тогда вы безотчетно захотите зайти в эти двери. На минутку вернуться в детство, и побыть беззаботным ребенком. И только отсутствие повода, неловкость причины, повседневная суета, помешают вам сделать это. Но вы знаете, что в череде прожитых лет, школьные годы давно заняли в вашей душе и вашей памяти отдельное прочное место. И как бы банально это не звучало, годы эти есть фундамент всей вашей жизни. 

А когда во время нечастых встреч в какие-то круглые даты выпуска вы встретитесь в моих стенах с учителями и одноклассниками, то будете вспоминать, подниматься по моим истертым ступеням, и коридорам, заглядывать в классы, тогда вы увидите новых школьников, среди которых могут быть уже ваши дети, заглянете в их глаза, в которых прочитаете и радость, и восторг, и грусть и одновременно, тоску. Это те самые, которые теперь считают меня тюрьмой и каторгой. Вы тогда узнаете себя в них, и на миг, только на миг захотите вернуться. Но тут же посмеетесь над собой, и про себя подумаете, - Нет уж, увольте, это были незабываемые годы, но пройти этот путь снова я бы не хотел. Нет, не хотел бы. 

 

Владивосток

03.07.2019г.